Вокруг него, возле него, на его орбите всегда клу- билось и вращалось очень много людей. Все сов- ременники писателя сходятся в том, что Корней Иванович обладал потрясающим «даром обще- ния», умением разговорить и «разгадать» каждо- го, кто возбуждал его интерес, а интерес к людям у него был огромнейший. «Жадно набрасывался на каждого нового человека, проводил с ним мно- го времени, – писала невестка Чуковского Мари- на, – пока не раскусывал его до конца. И часто потом безжалостно отбрасывал от себя».

А они, люди в своем большинстве незаурядные и не чуждые литературе, тем временем пытались раскусить и разгадать его. Вообще воспоминания современников о Чуковском явственно делятся надвое. С одной стороны – мимолетные встречи, тем не менее отложившиеся в памяти рассказчи- ков до мельчайших подробностей (а значит, став- шие ярким событием в их жизни). И с другой – попытки тех, кто общался с ним более-менее дли- тельное время, проникнуть в суть этого непости- жимого характера, скрытого за многослойными покровами постоянных шуток и розыгрышей, бес- шабашных карнавальных импровизаций... и нео- жиданной, неоправданной жесткости – вплоть до

Брак между сыном преуспевающего врача и по- четного гражданина города Одессы и крестьянкой Корнейчуковой казался невозможным. Они прожи- ли вместе лет семь, но Коля и его старшая сестра Маруся так и не получили ни фамилии отца, ни да- же отчества. В 1885 году Екатерина перебралась из столицы в Одессу, где ее дочери и сыну пред- стояло жить с клеймом «байструков». «Когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал, – пишет в дневнике Чуковский. – У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед. Эта тогдашняя ложь, эта путаница – и есть источник всех моих фальшей и лжей дальнейшего периода... И отсю- да завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь – никогда не показывать людям себя».

Из пятого класса одесской гимназии Коля Корней- чуков (как писал уже на склоне лет сам Корней Иванович в автобиографическом эссе «О себе») был «несправедливо исключен». Считается, что он подпал под вышедший тогда циркуляр министра народного просвещения графа Делянова, извест- ный как «указ о кухаркиных детях». Но однокаш- ник Николая, литературовед Л. Коган, выдает куда более интересную версию: Корнейчукова исклю- чили за выпуск в гимназии рукописного журнала, центральным материалом которого был едкий фе- льетон на директора. Так или иначе, исключенный