Личности 19/2009

Аркадий Никольский

СЕРГЕЙ ЭЙЗЕНШТЕЙН: МЕЖДУ РАЗУМОМ И ЧУВСТВЕННОСТЬЮ

Он научил мир монтировать фрагменты «ликованья и отчаянья, веселья и тоски». И не только научил – убедительно показал, что вся мировая живопись от древних наскальных рисунков до полотен Серова и Врубеля, вся литература от Библии до Диккенса и Золя, весь театр от первых ритуалов до Мейерхольда и Крэга – лишь преамбула к появлению высшей формы художественной выразительности: кинематографу

История культуры знает немало художников, чье творчество разделило искусство на «до» и «после». Такими были Джотто, Ван Гог и Сезанн в живописи, Данте, Пушкин и Джойсв литературе. Таким стал для кино Сергей Михайлович Эйзенштейн. Революции совершают либо вырвавшиеся из-под суровой родительской опеки «пай-мальчики», либо люди, кем-то очень серьезно обиженные (как они полагают). Случай Сергея Эйзенштейна относится к первым.

В фундаментальном томе «История кино» Мориса Бардеша и Робера Бразильяка, изданном в Париже в 1935 году, когда автору «Броненосца “Потемкин”» было всего 37 (роковой пушкинский возраст), об Эйзенштейне сказано: «Никогда еще никто не направлял на мир столь точную и своевольную камеру. Ни один из романтиков (ибо он – романтик) не был к самому себе столь строг, ни один из людей чувственных (ибо он – наиболее чувственный человек в кино) не располагал столь основательным рассудком. Абстрагирование и чувственность соединяются в нем, как в самых крупных творцах». Единственный сын надворного советника Михаила Осиповича Эйзенштейна родился в Риге 10 января 1898 года. Михаил Осипович был человеком очень уважаемым – он служил городским архитектором и застраивал Ригу домами в модном стиле модерн (впоследствии сын отзовется о папином творчестве весьма скептически). Папин быт успокаивал (впрочем, точнее будет сказать – подавлял) монументальностью: солидный, обставленный массивной мебелью кабинет, сорок восемь пар черной, исключительно лаковой обуви (для бала, прогулок, театра, верховой езды), ритуальные приемы гостей (с обязательной демонстрацией гимназических успехов сына), иногда – выходы в оперетту («Летучая мышь», где ловко действует практически папин однофамилец Айзенштайн). Мама, Юлия Ивановна, была доброй, милой и красивой, но с папой они не ладили.

Сын часто становился свидетелем жутких семейных скандалов. По ночам из родительской спальни доносился крик: «Я его застрелю!» (И отец даже вызывал кого-то на дуэль, и даже стрелялся.) Однажды выяснение отношений чуть не закончилось трагедией – маленький Сережа запомнил, а взрослый Сергей Михайлович гораздо позже записал: «В какой-то день маменька, как сейчас помню, в чудесной клетчатой шелковой красной с зеленым блузке истерически бежала через квартиру с тем, чтобы броситься в пролет лестницы. Помню, как ее, бившуюся в истерике, папенька нес обратно» (обратим внимание: эпизод сформулирован в мемуарах как фрагмент сценария – одним длинным кадром камера панорамирует коридор, ни на секунду не упуская стремительно движущуюся женскую фигуру). Долго так продолжаться не могло, вскоре родители Сережи развелись, и мама уехала в Петербург.

Впрочем, еще до развода Эйзенштейны успели съездить всей семьей в Париж. Сережа увидел Эйфелеву башню, Нотр-Дам, Люксембургский сад. Но главное – летом 1906 года в Париже он впервые посетил синематограф. Увидел несколько лент легендарного затейника Жоржа Мельеса – «Полет на Луну», «Проделки дьявола» и еще одну, где люди жили под водой. Впечатление врезалось в память. В гимназии Сережа был одинок – дети латышей, немцев и русских плохо находили общий язык. Лучшими его друзьями и собеседниками стали книги, альбомы гравюр и иногда – шпионские и видовые фильмы в рижских иллюзионах.

Аристократки и богачки неустанно боролись на черно-белом экране с соперницами-злодейками (побеждала, как правило, убогая режиссура). Сережа вел типичный образ жизни тихого интеллигентного мальчика. Именно из таких мальчиков позднее получаются Робеспьеры. Или Эйзенштейны. Но Эйзенштейны – реже. «Всякий порядочный ребенок делает три вещи: ломает предметы, вспарывает животы кукол или животики часов, чтобы узнать, что там внутри, мучает животных. Например, из мух делает если не слонов, то собачек во всяком случае. Для этого удаляется средняя пара ног (остаются – четыре). Вырываются крылья: муха не может улететь и бегает на четырех лапах. Так поступают порядочные дети. Хорошие. Я был ребенком скверным. Я в детстве не делал ни первого, ни второго, ни третьего. На моей совести нет ни одних развинченных часов, ни одной замученной мухи и ни одной злонамеренно разбитой вазы. И это, конечно, очень плохо. Ибо, вероятно, именно потому я и был вынужден стать кинорежиссером». Друг детства, замечательный актер и пожизненный коллега Эйзенштейна Максим Штраух писал: «Помню поросшие соснами песчаные дюны Рижского взморья. Вдоль них тянулся проспект, застроенный дачами. Это были пансионаты, где приезжие семьи могли снимать комнаты для летнего отдыха. И вот в саду одного из таких пансионатов я увидел однажды мальчика. Его звали Сережа.

Интересно отметить, что впервые я увидел его не лазающим по деревьям и заборам, как это подобало бы делать каждому порядочному мальчишке его возраста. Я увидел его сидящим в саду со склоненной над столиком большелобой стриженой головой. На столе лежала толстая тетрадь, куда он тушью заносил свои зарисовки». Рисовать Эйзенштейн начал с раннего детства. Видимо, жажда фиксировать жизненные впечатления и рассказывать истории визуальным языком открылась в будущем режиссере очень рано, многие кадры его фильмов представляют собой ювелирно выстроенные композиции, почти живописные. Спустя полвека выставки его графических работ объездят весь мир, за полетом уникально эмоционально точного эйзенштейновского карандаша будут зачарованно следить на всех континентах…

 

Другие номера издания «Личности»

№ 22/2009
№ 21/2009
№ 20/2009
№ 18/2009
№ 17/2009
№ 16/2008