Личности 26/2010

Александр Смирнов

ГЕОРГИЙ ГАМОВ: «ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ РОЖДАЕТ УЧЕНОГО»

По ряду причин прижизненная слава Гамова явно не соответствовала его реальному вкладу в науку, и особенно это относится к его Родине – СССР, где имя ученого долгое время замалчивалось. Хорошо известный специалистам и историкам науки Гамов оставался «за кадром» при упоминании ряда крупнейших научных достижений, к которым имел самое непосредственное отношение

Георгий Гамов родился 4 марта 1904 года в семье преподавателей частной одесской гимназии. Отец, Антон Михайлович, имел чин статского советника и преподавал русский язык и литературу (среди его учеников был Лев Троцкий), а мать, Александра Арсеньевна, – историю и географию. Она происходила из рода запорожских казаков Лебединцев. Гамов шутил, что его родители могли бы и не встретиться, если бы в предыдущем столетии в сабельном бою встретились его прапрадеды – царский офицер Гамов и запорожский есаул Лебединец. Дед по отцовской линии был командующим Кишиневским гарнизоном, а дед по материнской – протоиереем Одесского кафедрального собора. Александра Арсеньевна умерла в 1913 году.

Детство, пришедшееся на годы Мировой войны, революции, Гражданской войны и интервенции, Георгий провел в родной Одессе, там же он поступил в университет. Однако получаемое образование его не удовлетворяло, и Гамов перевелся в Ленинградский университет, который в ту пору был одним из мировых центров физико-математической науки. Там Гамову посчастливилось недолго поучиться у профессора Александра Александровича Фридмана(преждевременно скончавшегося в 1925 году), который смог разобраться в космологических следствиях общей теории относительности Эйн- штейна лучше, чем ее создатель. Анализируя уравнения теории, Фридман пришел к выводу, что Вселенная (ее геометрия) изменяется со временем, с чем долго не мог примириться сам Эйнштейн. Встреча 20-летнего студента с молодым преподавателем дала Гамову первый импульс к его работам 40-50-х годов, в которых он обосновал свою концепцию Большого Взрыва и так называемой «горячей Вселенной». Но тогда, в конце 20-х, воображение Гамова пленили горизонты едва зародившейся квантовой механики. В 1928-1931 годы перспективный выпускник ЛГУ на стипендию Наркомпроса прошел стажировку в Геттингене, Копенгагене и Кембридже.

Уже в 1928 году вчерашний студент молниеносно завоевал признание научного мира своей теорией радиоактивного альфа-распада. В ней Гамов ввел понятие квантового туннелирования частицы сквозь потенциальный барьер атомного ядра, что имело ряд важнейших теоретических и практических следствий. Одно из них объясняло природу термоядерного горения звезд, другое позволило Гамову вывести «из первых принципов» формулу, объяснившую экспериментально установленную зависимость периода полураспада ядер от энергии вылетавших из них альфа-частиц.

Эта же идея квантового туннелирования, но обращенная как бы в противоположную сторону, под- сказала Гамову способ разрушения атомного ядра искусственно ускоренными протонами, энергии ко- торых, казалось бы, недостаточны для преодоления сил электростатического отталкивания от ядра. Ведь до этого считалось, что именно невозможность ускорить частицы до нужной энергии не поз- воляла расщепить ядро. Но достижимый уровень энергии был недостаточен только с точки зрения классической, а не квантовой физики. Теоретическая идея, высказанная Гамовым, вызвала к жизни настоящую гонку среди экспериментаторов.

В 1932 году Джон Кокрофт и Эрнест Уолтон из лаборатории Эрнст Резерфорда в Кембридже первыми расщепили ядро атома лития и получили Нобелевскую премию. Физики из Украинского физико-технического института: А. И. Лейпунский, К. Д. Синельников, А. К. Вальтер и Г. Д. Латышев, – пришли к этому достижению на пять месяцев позже. И за первым, и за вторым экспериментом – и в Кембридже, и в Харькове – стоял один и тот же человек, герой нашего рассказа. Еще на стажировке в Кембридже молодой ленинградский аспирант Гамов попытался донести свои идеи до патриарха атомной физики сэра Резерфорда, но поначалу не был удостоен его внимания. Пришлось действовать не прямиком, а через Копенгаген, через другого великого физика – Нильса Бора. Бор идею Гамова сразу понял и поддержал. Авторитет и письмо Бора заставили в 1929 году Резерфорда дать «добро» на сооружение ускорителя протонов. Именно это и привело Кокрофта и Уолтона первыми к Нобелевской премии. В Кембридже Гамов лично принял самое активное участие в постановке задачи для английских экспериментаторов. Позже это время назовут «эпохой бури и натиска» в физике. Отсутствие секретности, свободный обмен идеями и почти свободное перемещение ученых через границы способствовали стремительному прогрессу науки. Гамов – пример такой научной мобильности. В 1931 году Гамов вернулся в Ленинградский физико-технический институт, где директором был «отец советской физики» Абрам Федорович Иоффе.

Иоффе не только создал ленинградский физтех, он же стоял и у истоков харьковского УФТИ – до- чернего института ЛФТИ. Вновь созданный в тогдашней столице Украины институт был призван обеспечить связь науки с быстро развивавшейся индустрией. Одним из направлений работы бывших ленинградских, а теперь уже харьковских физиков стало создание промышленной высоковольтной аппаратуры. В качестве научного консультанта в Харьков не раз приезжал и Гамов. Летом 1931 года после недельного визита в УФТИ приехавшего из Кембриджа Кокрофта и не без участия Гамова в тематическом плане института появился пункт о создании установки для расщепления атомного ядра. В Харькове Гамов занимался тем же, чем в Кембридже – консультировал подготовку эксперимента по расщеплению ядра. К сожалению, это был тот самый случай, когда пророка в своем отечестве оценили слишком поздно, а потому догнать и перегнать англичан харьковчане не успели…

Полную версию читайте в журнале Личности №26

Другие номера издания «Личности»

№ 28/2010
№ 27/2010
№ 25/2010
№ 24/2010
№ 23/2010
№ 22/2009