Личности 37/2011

Владимир Пузий

СО СМЕРТЬЮ НИЧЕГО НЕ КОНЧАЕТСЯ

В лодке, скользящей по реке жизни, особенно ярко характер каждого из нас проявляется, когда воды этой реки теряют спокойствие. Но если одного страх затягивает в глубину, второй, на время оседлав волну, взмывает к небесам

В 1942 году в лодке плыла молодая женщина с двухлетним сыном. Народу набилось много, борта едва не черпали воду. Глядя на удалявшийся берег, малыш спокойно спросил: «Мама, а скоро мы будем тонуть?» Иосиф Бродский родился незадолго до начала Великой Отечественной войны, 24 мая 1940 года, в Ленинграде. Много ли было у него шансов пережить первый год блокады? Войну? Преследования за «тунеядство», приведшие к суду и ссылке? Пребывание в психбольницах? Наконец – кому бы пришло в голову, что он когда-нибудь станет знаменитым на весь мир писателем и эссеистом, получит множество престижных премий... и даже переживет «страну, что его вскормила»? Задним числом люди ищут предзнаменования грядущей судьбы – и, разумеется, находят. В простодушном вопросе маленького человечка действительно отразилось будущее его отношение к миру и самому себе, осознание и принятие хрупкости и преходящести любой человеческой жизни. Пока была война, Иосиф с мамой, дедушкой и бабушкой жили в эвакуации, в Череповце. Когда война закончилась, семья возвратилась в Ленинград. Позже, в 1948-м, из армии вернулся отец. Найти общий язык с мальчиком ему было нелегко: отец был недоволен тем, что сын плохо учится, его литературные поиски всерьез не воспринимал. Что его сын на самом деле большой поэт, Александр Иванович понял только в начале шестидесятых. Со школой у будущего нобелевского лауреата и правда не ладилось. Школа тех лет вообще была заведением особым, почти режимным. Там не только давали знания, но и вдалбливали в головы будущих граждан Советского Союза необходимые идеологические постулаты – необходимые для любого, кто хотел «не выделяться» и «мирно сосуществовать». И, по большому счету, уцелеть. Бродский какого бы то ни было принуждения не воспринимал вообще, к тому же был ребенком вспыльчивым, эмоционально неуравновешенным. Учителя говорили о нем: способный, но ленивый. Годы спустя Иосиф будет писать на английском потрясающие эссе, читать на нем лекции, но тогда в табелях красовались «двойки» и даже зловещее «оставлен на второй год»... В конце концов он бросил школу и пошел работать. Надолго нигде не задерживался – успел побывать учеником фрезеровщика, помощником прозектора в морге, кочегаром в бане, матросом на маяке, рабочим в геологических экспедициях...

Большинство этих занятий не требовали специальной подготовки – только хорошей физической формы. И мало кто подозревал, что как раз со здоровьем-то (точнее, с сердцем) у внешне сильного юноши серьезные проблемы. Сезонные работы в геологических экспедициях были нужны Иосифу в первую очередь для того, чтобы зимой можно было не ходить каждый день на работу – только писать. В общем-то, именно знакомство с «геологическими стихами» – поэзией студентов Горного института, подтолкнуло его к сочинительству. Первые вещи делались под девизом «я могу не хуже!», но, конечно, сначала получалось именно хуже. Позднее он свои ранние тексты не воспринимал, и многие из них отказывался печатать. Экспедиции позволили, кроме прочего, увидеть мир, расширить обычные рамки. Позже Бродский признавался, что всякое новое окружение, всякое новое место, куда он попадал, давали более ясное осознание того, кем каждый из нас является в этом мире: «постояльцем», одновременно участником и сторонним наблюдателем, пилигримом, прибывшим в заморский город, странником, оказавшийся посреди чужой жизни. Мы уйдем – и ничего не изменится. «Мир останется прежним…» Едва ли даже многие заметят наш уход. Но в поэзии Бродского осознание преходящести, мимолетности жизни парадоксальным образом сращено с ощущением ее насыщенности смыслом. По крайней мере – с его поисками. Такой экзистенциализм, причем не нарочито героический, скорее приглушенный, неистеричный, сильно выламывался из общего «поэтического пейзажа» того времени. Молодой Бродский не стал «своим» ни среди студентов Горного института, ни среди тех, кто ходил в литкружок ленинградского филфака. Он вел себя заносчиво, иногда – вызывающе. Как большинство поэтов, любил читать свои стихи вслух, но мог встать и уйти, совершенно не интересуясь мнением (а часто – и творчеством) других. Знакомые не раз отмечали, что Иосиф мог быть до поры до времени очень мягок с людьми, которые ему не нравились или раздражали, но в какой-то момент выходил из себя, и тогда становился очень неприятен. В конце пятидесятых – начале шестидесятых произошло несколько «рубежных» событий в его жизни. Запертый на две недели в Якутске из-за нелетной погоды, Бродский «надыбал книжку Е.А. Баратынского» – и окончательно понял, «чем надо заниматься». Этого поэта Бродский считал неоправданно забытым, как бы затерявшимся в тени Пушкина. И манера его – антиавтобиографическая, полная психологизма, «скорее оценка ситуации, чем рассказ о ней» – была очень близка Бродскому. Знакомство с произведениями Баратынского стало еще одним шагом на пути к поиску собственного стиля и творческого метода. Примерно тогда же Бродский повстречался с талантливым поэтом Евгением Рейном – человеком, с которым потом дружил до конца своих дней. Рейн, как и Бродский, не принадлежал ни к одной из поэтических «тусовок», зато был вхож в дом Анны Андреевны Ахматовой.

 

Полную версию читайте в журнале Личности №37

Другие номера издания «Личности»

№ 40/2011
№ 39/2011
№ 38/2011
№ 36/2011
№ 35/2011
№ 34/2011