Личности 39/2011

Яна Дубинянская

АЛЕКСАНДР ГРИН: ПО СВЕТЛЫМ СТРАНАМ ВООБРАЖЕНИЯ

Последнюю свою книгу Грин писал по заказу и через силу, вместо невостребованных эпохой фантазий излагая на бумаге неприглядную, даже слишком, действительность собственной жизни. Придуманное им провокационное название «Легенда о себе» в издательстве заменили нейтральным: «Автобиографическая повесть». «Боятся смелости или думают, что читатель усомнится, настоящая ли это автобиография, – по воспоминаниям жены, говорил он. – Людишки...» Мечтатель и мизантроп, самый странный из русских писателей, Александр Грин прожил очень странную жизнь. И вправду на грани легенды

Родился он 23 августа 1880 года в городке Слободский Вятской губернии, а вырос в самой Вятке, провинциальном городе, где поселился после сибирской ссылки польский дворянин Стефан Гриневский, арестованный в молодости за участие в антиправительственном мятеже. Теперь Степан Евсеевич служил бухгалтером в земской губернской больнице, был женат на Анне Ляпковой, от которой имел четверых детей. «Жили по тогдашнему времени хорошо. Помню, квартира была всегда из 4-х комнат… и отец не был алкоголиком, он был чудесной души человек, и неправда, что он спился, и неправда, что умер в нищете, НЕПРАВДА!» Так несколько сумбурно возмущалась, прочитав гриновскую «Автобиографическую повесть», сестра писателя Екатерина. Другая сестра, Антонина, вспоминала родной город с ностальгией: «Вятка моего детства и юно¬сти была чудесная!» Но Саша Гриневский – в той же семье, в том же городе – был одинок, чужероден и несчастен. В раннем детстве его, долгожданного сына, безудержно баловали, а затем спохватились и постарались взять в «ежовые рукавицы», но, видимо, опоздали: отданный учиться, мальчик оказался сильно не в ладах с дисциплиной. За стихотворный опус об учителях, зарифмованных с разнообразными насекомыми (в подражание Пушкину), юного сатирика из училища исключили. Ему было безразлично. По-настоящему он уже давно жил вовсе не здесь. «В моем уме вдруг слились звуки этих букв и следующих, и, сам не понимая, как это вышло, я сказал – «море»…» Это было первое прочитанное шестилетним мальчиком слово, после чего понеслось: «Тысячи книг сказочного, научного, философского, геологического, бульварного и иного содержания сидели в моей голове плохо переваренной пищей. (…) Прочитанное в книгах, будь то самый дешевый вымысел, всегда было для меня томительно желанной действительностью». Разумеется, он пытался, как герой чеховских «Мальчиков», сбежать из дому в Америку, но замерз и вернулся, помня, что к ужину мать обещала испечь пирог. Однако стремление к настоящей, полной романтики «жизни-не-здесь» никуда не делось. Доучивался он в городском училище с репутацией «отстойника» для тех, от кого отказались «приличные» учебные заведения, о чем писал с беззлобной иронией, – но подростковые, переломные годы для Саши Гриневского стали особенно тяжелыми. Ему было 14, когда умерла мать. С отцом он постоянно конфликтовал, с появившейся через год мачехой не ужился.

Отношения со сверстниками по-прежнему не складывались, и больше всего Саша любил охотиться в лесу, в одиночестве, подальше от всех; стрелял, он, правда, не особенно метко. Окончив училище в шестнадцать лет, юноша и помыслить не мог о том, чтобы остаться дома, в Вятке. У него была соломенная шляпа, отдаленно напоминавшая сомбреро, высокие охотничьи сапоги, двадцать пять рублей, выданные отцом на первое время, и корзинка с акварельными красками – писать этюды где-нибудь на берегах Ганга. С пристани куда менее романтической реки Вятки Гриневский отправился в Одессу, в «настоящую» жизнь. «Как наступили сумерки, я, надев свою широкополую шляпу, сошел со знаменитой “Дюковской лестницы” в порт, в легкие сумерки, обвеянные ароматом моря, угля и нефти. Я волновался и трепетал, словно шел признаваться в любви, но все окружающее подавляло меня силой грандиозной живописной законченности; в ней чувствовал я себя ненужным – чужим». Он действительно оказался никому здесь не нужен. Худой узкоплечий парень без всяких матросских навыков не мог найти работы ни на одном корабле, нарываясь лишь на брань и насмешки. Деньги скоро кончились, и Александр был вынужден обратиться к одесскому знакомому отца, без помощи которого надеялся обойтись. Тот устроил юношу матросом-учеником (должность с маленьким жалованием и абсолютно бесправную) на пароход «Платон», курсировавший по Крымско-Кавказской линии. Самолюбивый, конфликтный, Александр не прижился ни тут, ни на одном другом судне, куда нанимался впоследствии. Самым дальним его путешествием стал рейс на пароходе «Цесаревич» в Египет, в Александрию, где будущему писателю не удалось отыскать ничего похожего на пустыню, – но матросам он, вернувшись из увольнительной, красочно описал и стрелявшего в него бедуина, и красавицу-арабку, подарившую розу. На обратном пути матрос Гриневский поссорился с капитаном, был уволен и дальше плыл уже пассажиром, за деньги. А потом и вовсе «зайцем», без гроша в кармане, добирался по рекам до Вятки, к отцу… Раз за разом пытался вырваться Александр из проклятой, словно заколдованной Вятки, увозя из отцовского дома все меньшие суммы «на обзаведение», все с большим отчаянием хватаясь за самые разные работы, с которыми не справлялся, – и опять возвращался домой. Уезжал в Баку и на Урал, работал на золотых приисках и железных рудниках, на торфяниках и баржах, на домне и железной дороге, был рыбаком и грузчиком, дровосеком и банщиком, актером провинциального театра и писцом в канцелярии… «В течение нескольких лет он пытался войти в жизнь, как в штормовое море, и каждый раз его, избитого о камни, выбрасывало на берег», – писал один из биографов Грина Вадим Ковский.

Другие номера издания «Личности»

№ 40/2011
№ 38/2011
№ 37/2011
№ 36/2011
№ 35/2011
№ 34/2011