Личности 42/2012

Владимир Пузий

ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН: САМЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ СУДЬЯ

«Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется», – писал Тютчев. То же можно сказать и о нас самих. Ведь порой то, кем и какими видят нас другие, разительно отличается от нашего собственного представления о себе. Скажем, судебный служащий Эрнст Теодор Вильгельм Гофман считал себя композитором и знатоком музыки, а сейчас о нем помнят в первую очередь как об авторе сказки «Щелкунчик и Мышиный король»... Между тем, жизнь этого человека отнюдь не исчерпывается лишь писательством и сочинением музыки

Никто из его родных и не предположил бы, что юный Гофман добьется сколько-нибудь серьезных успехов на музыкальном, тем паче – на литературном поприще. Его отец, Кристоф Людвиг Гофман служил в Кенигсберге адвокатом при прусском верховном суде. Кенигсберг в семидесятые годы восемнадцатого века был городом многонациональным, и неудивительно, что в генеалогическом древе Эрнста Теодора можно найти и немцев, и поляков, и венгров. Почти все они занимались юриспруденцией, и на этом фоне пристрастия Кристофа Людвига к поэзии и музицированию на виоле выглядели несколько экстравагантно. Но много более трагичной оказалась другая его страсть – к выпивке. Страсть эта передалась по наследству младшему сыну, что роковым образом сказалось на его судьбе. Женился Кристоф Людвиг на своей двоюродной сестре – Ловизе Альбертине Дёрфер, женщине крайне набожной, педантичной и склонной к истерии. Неизвестно, характер ли супруги или склонность к алкоголизму мужа стали тому причиной, но в конце концов Гофманы развелись. Эрнсту Теодору на тот момент было всего три года. Будущий писатель родился 24 января 1776 года. Его старший брат умер в детстве, среднего же, Карла, отец вскоре после развода увез с собой в Инстербург. Никогда больше Эрнст Теодор с ними не встречался. Возможно, именно отсюда, из туманных детских воспоминаний о старшем брате, родилась одна из навязчивых идей Гофмана – идея двойника... Детство Эрнста Теодора безоблачным не назовешь. Ловиза Альбертина вместе с младшим сыном вернулась в дом своего отца, и мальчик оказался на попечении целого сонма родственников: бабушка, две незамужние тетки, неженатый дядюшка – причем все предельно строгие и недалекие. Дисциплина и усердие – вот то, чего ждали от юного Эрнста Теодора. Единственной отдушиной были домашние концерты, которые устраивал дядя. В них принимали участие родственники и друзья Отто Вильгельма – и хотя музыка обычно была для них лишь неким приятным фоном, для Гофмана она стала доказательством того, что помимо тоскливого, рационального, рутинного мира есть и другой. Мальчик тянулся к этому другому миру всей душой – и вскоре с изрядным мастерством научился использовать те редкие часы по средам, когда дядя отправлялся с визитами к своим приятелям.

Тогда Эрнст Теодор играл на музыкальных инструментах, занимался гимнастикой, листал дядины книги... словом, творил все то, что в присутствии Отто Вильгельма ему строжайшим образом делать запрещалось. Заметив, что племянник недостаточно успевает по латыни и греческому, дядя предложил Эрнсту Теодору приглашать в дом школьного товарища и заниматься совместно, благодаря чему Гофман смог чаще общаться с Теодором Готлибом фон Гиппелем – человеком, который до самой смерти писателя оставался одним из самых близких его друзей. Сказать по правде, с греческим и латынью ситуация не слишком-то выправилась, зато мальчишки рисовали, читали, музицировали и, как все романтично настроенные подростки, жаждали приключений: устраивали рыцарские поединки в саду, рыли подземный ход к находившемуся неподалеку женскому пансионату... Гиппель стал первым поверенным и в сердечных делах Гофмана, о чем впоследствии рассказал в своей книге воспоминаний. Лет в 16 Гофман влюбился в девушку, которая училась в расположенной по соседству французской реформатской женской школе. Будучи юношей робким, он дежурил под ее окнами, ходил за ней тенью – разумеется, только на расстоянии! Гофман был одновременно очень ранимым и крайне язвительным человеком; едкая ирония была его своеобразной самозащитой. «Уж если, – писал он о своей безымянной возлюбленной, – если я не смог заинтересовать ее своим внешним видом, пусть буду я самым безобразным, лишь бы она заметила меня, лишь бы удостоила хоть единым взглядом!» Что до внешности, то Гофмана и впрямь сложно было назвать красавцем. Роста ниже среднего, сутуловатый, худощавый, с иссиня-черной шевелюрой, высоким лбом и внушительным носом, он походил скорее на одного из своих трагикомических персонажей. Не прибавляли красоты ни загнутый кверху, будто носок туфли, подбородок, ни непрестанная яростная жестикуляция... Однако над Гофманом редко насмехались – а вот сам он обладал метким глазом карикатуриста и за словом в карман не лез. Литературный стиль он отточил еще в письмах к Гиппелю, когда рассказывал о дядюшке Отто. А вдохновлялся такими образцами сатирической прозы, как «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна и сочинениями Джонатана Свифта. Но ни первые любовные переживания, ни страсть к искусству не отменяли того печального факта, что молодой Гофман оставался полностью зависимым от столь мало любимых им родственников. В 1792 году Гофман принялся за изучение юриспруденции – не из предрасположенности к ней, но в надежде поскорее начать самостоятельную жизнь и сбежать из-под опеки родни. К учебе он относился с фамильным дёрферовским рационализмом: посещал только те занятия, которые были связаны с будущей профессией или же посвящены искусству. Так что лекции Канта, который как раз тогда преподавал в Кенигсбергском университете, Гофман попросту прогулял...

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 52/2012
№ 51/2012
№ 50/2012
№ 49/2012
№ 48/2012