Личности 43/2012

Мальвина Воронова

АЛЕКСАНДР МЕНЬ: ЭТИКА СВОБОДЫ

Его спрашивали об аде и рае – он шутя говорил, что для изображения ада у человека больше красок, они – «под рукой». Дух страдает, когда его дом, тело, разрушается, смерть плоти для него – катастрофа… но не конец. Все, что он «нажил», – любовь, откровения жизни, радость – все остается с ним. Это его личный рай

Священник в атеистической стране, еврей в православной среде, мыслитель в атмосфере советского просвещения – он всем был одинаково чужд. Советской власти Александр Мень был неугоден своими убеждениями, «религиозной пропагандой», зарубежными публикациями, связями с диссидентами. Церкви «неудобен» образованностью, широтой взглядов, популярностью среди прихожан и, разумеется, своим видением либерализации церковного обряда. Мень исповедовал и проповедовал христианство образца двадцатого века. Он привнес в него здравомыслие и свободу, соединив живую веру с трезвой настойчивостью разума. Обращаясь к философии Платона, Спинозы, Бергсона, Камю, отца Сергия Булгакова, Бердяева, он созидал интеллектуальную основу христианства. Размышляя о Достоевском, Толстом и Мережковском, стремился проникнуть в глубины человеческой души. Он считал, что нерв веры содержится в каждом творческом акте: в нем человек становится ближе к Богу и творит гармонию из распадающейся на атомы действительности. В концепции Меня Бог – источник великого замысла, Иисус Христос – его духовно-материальное воплощение. Развитие науки, полагал Мень, не отрицает божественного начала бытия. Напротив, малость открытого только побуждает думать о сложности всего существующего. Он называл себя мистиком, повенчанным со здравомыслием. Его книги магнетически притягательны, они говорят с душой читателя поверх строк. «Мысль-образ-свет» Учителя погружает человека на ту глубину, где под наслоениями самоуверенности, скепсиса, суетности он обнаруживает простое и беззащитное начало начал – таинственную потребность в Боге. Человек никогда не будет одинок, говорил о. Александр, если, возвращаясь к себе, он обнаруживает вместо крошечного «я», всеобъемлющее «Ты» – Бога. Когда Ницше выкрикивал в лицо человечеству «Бог мертв!», он, Бог, силой отрицания был все еще жив. И человек не был одинок в Его присутствии. Александр Мень преодолел ницшеанские сомнения и нашел свой путь к Богу, его человечество вновь обрело близость Неба. Но одинокий человек двадцать первого века, глядя на себя, видит только свое «я», не имея «Ты». Дух Александра Меня подобен зимнему саду: красиво изогнулись покрытые снегом ветви, тишиною объяты темнеющие стволы, и сквозная тень крон падает вниз. Не в слабости и не в страхе человек приходит к Богу.

Он идет к нему, отвечая на зов любви. Елена Семеновна, мама Александра, выросшая в семье людей смолоду «сильно полевевших», а затем и «искренне советских», с детства грезила о православии и Христе. В юности даже мечтала стать монашкой, несмотря на эпоху научного скепсиса и политического футуризма. В конце тридцатых годов они с двоюродной сестрой Верой Василевской вступили в так называемую катакомбную церковь, духовными праотцами которой были старцы Оптиной пустыни. По сравнению со своими сверстницами, Елена Семеновна засиделась в девицах. Ее бабушка сетовала, что она «дослужится до николаевского солдата» (так говорили о девушках, которые до 25 лет не выходили замуж). Владимир Григорьевич Мень, давний друг семьи, Леночке делал предложение неоднократно. Она робела признаться ему, с виду убежденному атеисту, что «исповедует христианскую веру». Будущий муж пообещал, что вере в Бога препятствовать не будет, и в апреле 1934 года они поженились. Слово Владимир Григорьевич сдержал, да к тому же ушел в такую глубокую тень своей истово верующей семьи, что даже зоркий глаз опытного биографа не всегда может его там обнаружить. Александр Мень родился в Москве 22 января 1935 года. Крестили его в сентябре вместе с матерью: тайный обряд свершил о. Серафим у себя на дому, в Загорске. Отныне уклад их жизни – зеркало церковного устава. Сестры тайком ездят в Загорск, держат иконостас в шкафу и получают от о. Серафима благословения на житейские дела. Дух оптинского монашества, в сущности, мало изменился с тех пор, как Федор Михайлович Достоевский тонко обрисовал трагикомедию посмертного разложения старца Зосимы. Жизнь семьи текла в трех параллельных измерениях. В одном – бодрящая пятилетками советская действительность, в другом – духовно одинокий отец, в третьем – «староверство» сестер и детей, Алика и Павлика (младший сын родился в 1938 году). Одна из приятельниц Елены Семеновны пошутила, что попадут ли все остальные члены семьи в рай, неизвестно, но Владимир Григорьевич за свои кротость и долготерпение – наверняка. Детство Алика пришлось на трагические годы. В 1941-м арестовали отца. В тюрьме его продержали относительно недолго, обвинения сняли, но жить в Москве тем не менее не разрешили. Владимир Григорьевич уехал в Свердловск к родным, где продолжил работать на производстве. Елена Семеновна, оставшись одна с детьми, перебралась в Загорск, поближе к духовнику. Там она с детьми голодала и терпела отчаянную нужду, но к мужу ехать отказывалась. Острый и злой ум Ницше подметил, что христиане отвращают от христианства. То, что составляло суть аликового детства, – подпольное православие и экзальтация веры, впоследствии будет им пересмотрено и отвергнуто. В своем религиозном мировоззрении он обретет независимость, юмор и широту.

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 52/2012
№ 51/2012
№ 50/2012
№ 49/2012
№ 48/2012