Личности 51/2012

Мальвина Воронова

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ: «Я ПОДЫМАЮСЬ НАД СОБОЮ…»

Нам легче признать, что совместимы гений и злодейство, чем гений и трусость, мелочность или лживость. Мы готовы верить, что на светильник, в котором пылает огонь Божьего дара, не может лечь копоть житейских будней и человеческих слабостей. И забываем, что выдающийся талант – уже само по себе отклонение от нормы, и обычная шкала ценностей для его носителей вряд ли применима

Из детства Осипу Мандельштаму запомнились «кухонный чад средне-мещанской квартиры» и практицизм деловых «еврейских разговоров». Он был старшим ребенком в семье прибалтийского кожевника Эмиля Вениаминовича Мандельштама и его жены Флоры Осиповны Венгеровой. Родился будущий поэт в Варшаве в ночь со второго на третье января 1891 года.

Его младший брат Евгений в мемуарах изобразил мать плененной русской литературой, а отца – увлеченным немецкой философией. В родительском доме царил, по его версии, дух интеллектуализма. Осип же вспоминал, что «кругом простирался хаос иудейства, не родина, не дом, не очаг, а именно хаос, незнакомый утробный мир, откуда я вышел, которого я боялся, о котором смутно догадывался и бежал, всегда бежал». Меланхолия и суетность, царившие в семье, вызывали у него активное неприятие.

В 1897 году Мандельштамы переехали в Петербург. Гуляя по городу с гувернанткой, маленький Осип (тогда еще Иосиф) «бредил конногвардейскими латами» и «серебряными трубами Преображенского оркестра». «Полицейская эстетика» городских улиц внушала ему «ребяческий империализм», а дом, пропахший «кожами, лайками и опойками», раздражал. Флора Осиповна каждый год меняла квартиру, находя в очередном жилье несовместимые с жизнью качества. Модель этого импульсивного кочевого существования отразится в дальнейшем на судьбе сына. С юности он будет также бесцельно и тревожно метаться, меняя комнаты, пансионаты и города.

Один из биографических мифов – бедственное положение семьи поэта. Его рождению немало способствовало письмо К. Чуковского, в котором он назвал Эмиля Вениаминовича чернорабочим. Факты несколько противоречат этой «пролетарской» версии. В петербургскую бытность Эмиль Мандельштам принадлежал к купеческой гильдии, держал перчаточную мастерскую, а также, по некоторым данным, владел небольшим кожевенным заводом. Частые переезды, ремонты, гувернантки, заграничные курорты свидетельствуют о том, что финансовое положение семьи было пусть не блестящим, но отнюдь не бедственным.

Отцу, правда, недоставало коммерческой хватки, и дело его нередко оказывалось «в тени судебного пристава». Георгию Иванову Эмиль Мандельштам запомнился «затравленным… коммерсантом-неудачником» и «фантазером».Грубая образность этого портрета вызывает сомнения, но дух неблагополучия, преемственно отразившийся в Осипе, подтверждает его достоверность. «Хаос иудейский» царил в делах отца, он же впоследствии преследовал сына.

Из троих сыновей мать, по ревнивому свидетельству братьев, больше любила старшего. Пестуя в Осипе черты себялюбца и эгоиста, именно она сформировала в нем чувство избранничества. «Грузная, вялая, добрая, беспомощная, тайком сующая сыну рубль, сэкономленный на хозяйстве», – такой Флора Осиповна показалась Г. Иванову. Сам Осип Эмильевич к образу матери в творчестве обращался всего пару раз – после ее ранней смерти в 1916-м году и позднее, в повести «Шум времени». И слов любви для нее не нашел. Отца, несмотря на его мужской эгоизм (после смерти жены он буквально разрушил семью), Осип любил. И в зрелые годы искал общения с ним.

Учился Осип Мандельштам в Тенишевском коммерческом училище, которое в ту пору пестовало в своих стенах отнюдь не «кухаркиных детей». К учебе относился небрежно, особо презирая физический труд. Впрочем, любой труд в течение жизни его раздражал. Исключение он делал только для поэзии: стихи сочинялись в кафе, на улицах и дома, лежа на диване. Он пробовал стих на вкус и со вкусом артикулировал, ловя призрачную строку в многочисленных праздных днях. Вслушивание в поэтический воздух длилось часами, днями, а то и неделями. И только когда стих был «пойман», ему позволялось быть записанным. Причем далеко не всегда – собственноручно.

Уже в училище, по словам Мандельштама, он был «законченным марксистом». Как юноше удалось им стать, не читая Маркса, трудно сказать. Но взгляды его коренным образом изменились после знакомства с одноклассником Борисом Синани и его отцом, убежденным эсером. В «Шуме времени» поэт писал, что «Борис Синани… считал себя избранным сосудом русского народничества». Что его самого, опасливо относящегося к «народу», могло прельстить в идеологии товарища, – загадка. Впрочем, вместе с другом они смеялись над слишком увлеченными эсерами, называя их глумливо «христосиками». Сам поэт, раб случайных увлечений и апостол мимолетных убеждений, точно не был христоподобен. Но поддавшись, несмотря на пацифистскую щуплость, обаянию друга, он даже собирался одно время вступить в боевые отряды социалистов-революционеров...

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 52/2012
№ 50/2012
№ 49/2012
№ 48/2012
№ 47/2012