Личности 56/2013

Яна Дубинянская

ВЕРА СТАНИСЛАВСКОГО

Название автобиографической книги, написанной Константином Сергеевичем Станиславским по заказу бостонского издательства, – «Моя жизнь в искусстве», – шокировало многих очевидной в те времена отсылкой к сочинению Иоанна Кронштадтского «Моя жизнь во Христе». Станиславский утверждал, что так получилось случайно. Но не имел ничего против такой ассоциации. Великий актер и режиссер, чье имя сегодня неразрывно (и неоправданно) связано с категоричным «Не верю!», в первую очередь стремился рассказать читателям именно о том, во что верил сам. Этой вере он принес немало жертв – а иначе и не бывает в жизни

«Меня просят написать мою автобиографию, – однажды заметил он карандашом, для себя; листок сохранился в архиве, поскольку Станиславский почти не выбрасывал бумаг. – Но я старательно удержусь от этого, потому что ничто не может быть скучнее актерской автобиографии. Ведь мне пришлось бы, как и всем, писать столь надоевшие стереотипные фразы, вроде: «Еще ребенком я почувствовал непреодолимое влечение к сцене» или «Я чувствовал в себе наследственную страсть к искусству, так как моя бабушка была известная французская артистка»…»

Относительно французской бабушки по материнской линии, Мари Варлей, брат Константина Владимир ехидно приписал на полях подаренного ему экземпляра «Моей жизни в искусстве»: «совсем не “известной” и, скорее всего, не артистки, а кокотки». Ближний круг находил в книге Станиславского немало домыслов, неточностей и не поддающихся расшифровке намеков: эта автобиография изначально была мифологизированной, и семейные предания перемешивались в ней с откровенной беллетристикой.

Из русского издания автор убрал имевшиеся в американском рассказы о своем предке, натравившем тигрицу на обожателя жены, о тетушке, командовавшей подготовкой к собственным похоронам, о дяде-генерале, вскрывшем гроб погибшей красавицы-жены, о другом предке, пожертвовавшем миллион на нужды города при условии, что градоначальник публично поклонится ему в парадном мундире. А также пояснения для заокеанской публики: «Благородные порывы сердца, героические, рыцарские поступки чередовались с мещанскими жестокими выходками крепостников, с дикими, безобразными эксцессами разгулявшегося самодура. Сегодня от широты натуры били зеркала в ресторанах, а завтра жертвовали миллионы и строили культурнейшие учреждения, удивлявшие Европу».

Купеческий клан Алексеевых, предки которых еще в XVIII веке были крепостными, к концу XIX-го уже контролировал огромные объемы мануфактурной промышленности России, владел суконными фабриками, обширными овцеводческими и коневодческими хозяйствами, его представители занимали правительственные и общественные должности, находились в родстве с другими известными купеческими семьями, например, Мамонтовыми и Третьяковыми. Сергей Владимирович Алексеев, промышленник и фабрикант, женился на Елизавете Васильевне Яковлевой, дочери владельца финских каменоломен и упомянутой француженки. Согласно версии их знаменитого сына, «родители были влюблены друг в друга и в молодости, и под старость». Плодами их любви стали десятеро детей.

Константин Алексеев родился 5(17) января 1863 года. Самым ярким воспоминанием далекого детства он называл собственные крестины – разумеется, воссозданные по рассказам няни. И затем – первая роль: четырехлетним Кокося, как называла его мама, сыграл Зиму в живых картинах «Четыре времени года», представлявшихся в домашнем театре Алексеевых в загородном имении Любимовка. Домашний театр был главным развлечением семьи, по многодетности не испытывавшей недостатка в актерах.

Детей Алексеевых регулярно возили в театр и в оперу. А еще они очень любили цирк. Маленький Костя даже собирался жениться на наезднице, а дома организовал собственный «Цирк Констанцо Алексеева». Интересно, что предприятие было весьма деловым: в первую очередь юный директор озаботился билетной кассой, а потом уже номерами и костюмами. Следующим его крупным начинанием был кукольный театр. Как с досадой вспоминал режиссер, «мешало всему лишь проклятое ученье».

Учились купеческие дети дома, куда им приглашали наставников по самым разным предметам, но по юридическим соображениям (иначе грозила воинская повинность) тринадцатилетний Костя держал экзамены в третий класс гимназии – и позорно провалил их, поступив лишь в первый. Затем перевелся в гимназию при Лазаревском институте восточных языков, о котором в своей книге не упоминает – настолько это не казалось ему важным. «Учение не принесло мне ничего, кроме тяжкого воспоминания. Свое воспитание я получил не в гимназии, а в другом месте, то есть в театре».

Ничто, кроме театра, не имело для него значения – такое впечатление складывается у любого читателя «Моей жизни в искусстве». Однако богемным отщепенцем в купеческой семье Константин не был: Алексеевы всегда умели совмещать работу и с отдыхом на широкую ногу, и с чудачествами, и с искренними увлечениями – и он стал достойным представителем своего клана, сплоченного, разностороннего и веселого.

Получив в 1881 году аттестат, он вошел в семейное дело, а вскоре и в совет директоров «Товарищества Владимира Алексеева» (учрежденного его дедом), и пребывание Константина Алексеева на этой должности вплоть до революции отнюдь не было чистой синекурой. Кроме того, согласно семейной традиции, он уже в молодости занимался общественной деятельностью, входя во всевозможные попечительские советы в пользу учебных заведений либо бедных – пока не нашел себе место «поближе к искусству» – в дирекции и казначействе Московского отделения Русского музыкального общества.

А театром Алексеевы увлекались всей семьей, и профессией это хобби стало не только для Константина...

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 64/2013
№ 63/2013
№ 62/2013
№ 61/2013
№ 60/2013