Личности 70/2014

Марина Ливанова

ТАТЬЯНА ЯБЛОНСКАЯ: ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

Она сама называла эту картину «противной и антиживописной». Но поколениям советских школьников, писавших сочинения по репродукции «Утра» Татьяны Яблонской из учебника «Родная речь», нужно было подбирать другие слова – и они старались, и были искренни. Девочка Лена, дочка художницы, которая делала зарядку у окна в киевском доме на углу Саксаганского и Красноармейской, позже встретила мальчика из Казахстана, давно влюбленного в нее заочно, – по этой самой картине.

Татьяна Яблонская, чью судьбу в искусстве называют самой счастливой среди художников ее поколения, до конца своих дней оставалась предельно требовательна к себе – потому что по-настоящему любила живопись и жизнь

Татьяна родилась к началу переломных событий в стране – 11 (24) февраля 1917 года. Как потом будут шутить в семье, две недели она прожила при царе. Правда, жили тогда Яблонские в Смоленске, далеко от революции.

Нил Александрович Яблонский соприкоснулся с революционным движением еще в юности – за причастность к событиям 1905-го его даже исключили из столичной Духовной академии, где он, сын священника из Вязьмы, тогда учился. После этого, впрочем, Нил продолжил образование, уже светское, на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Получив диплом учителя словесности, работал в Витебске и в Смоленске, где встретил учительницу французского Веру Георгиевну Варгасову. У них родилось трое детей: Татьяна, Елена и Дмитрий.

Революцию учитель Яблонский, по совместительству художник-самоучка, воспринял как поле для новых широких творческих возможностей и кипучей деятельности. В Смоленске он стал одним из организаторов местного отделения Пролеткульта, устраивал выставки живописи земляков, позже занимался обустройством новой Смоленской картинной галереи, собирая произведения искусства по брошенным помещичьим усадьбам, сам рисовал для газеты «Рабочий путь»… А в 1922-м, когда старшей Тане было пять лет, Лене – три, а младшему Диме несколько месяцев, решил все-таки получить профессиональное художественное образование и отправился в Москву, во ВХУТЕМАС.

«Маме же пришлось нас растить и зарабатывать на хлеб насущный, потому что папа, став студентом, не мог помогать, – вспоминала Елена Яблонская. – Мама шила шляпы из каракуля, продавала на базаре, к ней также ходили учиться французскому языку. Мать была из семьи привилегированных учителей: ее отец был инспектором народных училищ, получил звание, равнозначное генеральскому, заслужил дворянский чин. Но мама никогда не хвасталась дворянством, выполняла практически любую работу. Дом был сырой и старый, крыша протекала, и мы, все трое, наконец, заболели воспалением легких. Испуганная мама вызвала отца из Москвы. Учебу пришлось бросить...»

Ко времени возвращения в Смоленск Нил Яблонский уже не был романтиком революции. Жизнь становилась все более сложной и трагичной, и основным заработком художника в какой-то момент стало рисование портретов с фотографий погибших или пропавших без вести людей. Не доверяя новой системе образования, он отказался отдавать подрастающих дочерей в школу: родители обучали их дома. Семья Яблонских оставалась островком прежней интеллигентской жизни посреди пролетарской действительности: здесь читали вслух книги, играли в интеллектуальные игры, выпускали домашний журнал «Сверчок», а на Рождество, предварительно плотно зашторив окна, ставили елку со свечами.

А главное – Нил Александрович учил дочерей изобразительному искусству: рисунку, живописи и композиции. Таня и Лена с детства ежедневно писали натюрморты, ходили на этюды, делали наброски со всех домашних. Как вспоминала Елена, рисовали чаще всего углем на обратной стороне обоев, а особенно отец любил графическую технику, при которой бумагу сначала тонировали ладонями в угольном порошке, а потом «вытягивали» рисунок с помощью угля и ластика. «“Если ты рисуешь свеклу, то она должна быть свежей, сочной, чтобы, глядя на рисунок, можно было ощутить ее вкус”, – объяснял отец. А когда рисовали самовар, то отец, бывало, подойдет к рисунку, посмотрит внимательно, а потом скажет: “Что это ты так плохо прикрепила ручку, она же сейчас отпадет. А ну быстрее переделывай, чтобы было видно, из чего он сделан!”» Периодически в семье устраивались выставки, лучшие работы отец премировал.

Татьяна Яблонская утверждала, что в детстве она каждый раз загадывала на падающую звезду: «Хочу стать хорошим художником!» И придерживалась этой детской магии всю жизнь.

К концу двадцатых Нил Яблонский, потомок литовских шляхтичей, всерьез задумался об эмиграции. В 1928 году семья переехала из Смоленска в Одессу, откуда они собирались отправиться морем за границу. Два года семья прожила у моря – дети подросли, и дом Яблонских все больше напоминал художественную школу, – но эмигрировать так и не удалось. В 1930-м они перебрались поближе к другой границе, в Каменец-Подольский. Здесь Таня впервые пошла в школу, сразу в седьмой класс, и получила аттестат об окончании семилетки.

Осенью 1933 года была предпринята отчаянная попытка бегства. Татьяна, которой было тогда шестнадцать лет, вспоминала, как родители погрузили вещи на телегу и ночью отправились в приграничный лес, где у отца была назначена встреча с проводниками-контрабандистами. Ждали напрасно – никто не пришел. Авантюра не могла остаться незамеченной, и, боясь доноса, Яблонские не стали распаковывать вещи и отправились в Восточную Украину, в Луганск. Больше им ничего не оставалось, кроме как вписываться на новом месте в советскую жизнь. И Яблонским-младшим, особенно Татьяне, это вполне удалось...

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 76/2014
№ 75/2014
№ 74/2014
№ 73/2014
№ 72/2014