Личности 72/2014

Ольга Петухова

ФРАНЦ КАФКА: ВЫБРОШЕН ЖИТЬ…

Он остро переживал беззащитность собственного бытия, и часто уходил в свой внутренний – двуликий и символический – мир. Но он был гениален и обладал даром предвидения: задолго до прихода к власти нацизма и сталинизма он описал тоталитарный режим и его жертв, лишенных права свободно мыслить и жить. Прежде других открыл он жестокую истину: не только к добру и красоте, но и ко злу и насилию предрасположен человек.

Да, он – «сновидец», но настолько реалистичный и связанный с жизнью, что в его «кафкианской» яви мы и сегодня находим… собственные следы

 

«Я совершенно несуразная птица. Я – Kavka, галка (по-чешски)... мои крылья отмерли. И теперь для меня не существует ни высоты, ни дали. Смятенно я прыгаю среди людей...» – однажды сказал о себе писатель. И, вероятно, сгустил краски: приземленным он не был. И более того – едва ли ни первым из отцовского рода сумел подняться над «тяжеловесной» природой семьи.

Дед Франца Якоб Кафка был мясником в чешской деревне Воссек, и, по семейному преданию, был великаном и таким здоровяком, что мог зубами поднять с пола мешок муки. У него было шестеро детей, но только Герман – отец писателя – дальше прочих ушел от нищеты к зажиточному мещанству. В 1881 году он приехал в Прагу, где (не без помощи приданого жены) успешно развернул оптовую торговлю галантереей.

Мать писателя, Юлия Леви, вышла из семьи разбогатевших провинциальных суконщиков и владельцев пивной. О ее прадеде – Йозефе Пориасе – говорили, что он был очень набожен, и оттого заслужил от провидения награду: однажды во время пожара огонь перескочил через его дом. Но другая глава этой семейной родословной была трагична: бабушка Юлии не смогла оправиться от ранней смерти своей дочери, лишилась рассудка и покончила с собой, бросившись в реку. Да и в следующем поколении жизненная сила, казалось, покидала род Леви – из пятерых братьев Юлии трое остались холостыми.

Оба рода, хотя и вросли корнями в чешскую землю, все же были чужды ее этносу: говорили на немецком языке и исповедовали иудаизм. Прага, в которой осела семья, была самым крупным городом Богемии – одного из королевств Австро-Венгерской империи. В ней говорили в равной мере и по-чешски, и по-немецки, а район Йозефа, где обосновались Герман и Юлия, в свое время относился к территории еврейского гетто.

Франц был у родителей первенцем (он родился 3 июля 1883 года). После у Юлии еще дважды рождались мальчики, но оба они умерли в младенчестве. Дочери же оказались более жизнеспособны, так что в доме подрастали еще три девочки – Элли, Вилли и Оттла.

Но семейство, хотя и зажиточное, и внешне благополучное, не было ни дружным, ни счастливым. Рабски преданная Герману и его торговым интересам, Юлия не имела иной воли, кроме воли своего мужа. Герман же, не мучаясь недоступными его разумению вопросами педагогики, давил на детей всею силою своей деспотичной натуры. Сломленные в самом начале, они росли в атмосфере грубых насмешек и тотального отцовского контроля.

Поистине хрестоматийным для биографов Кафки стал эпизод, повторенный им в «Письме к отцу», когда он – совсем кроха – ночью попросил пить. Отец, раздраженный его плаксивостью, пришел, вытащил малыша из кровати и в одной сорочке запер на балконе.

Из-за фоновой, непрекращающейся злобы и агрессивности мальчик рано потерял веру в себя, его чувство вины перед отцом со временем стало настолько всепоглощающим, что привело к ощущению собственного ничтожества. «Ты можешь обращаться с ребенком только согласно своей собственной натуре – отсюда и насилие, и взрывы негодования, и гнев... В твоем присутствии я начинал заикаться…» – писал он позже в «Письме к отцу». Отцовская фигура довлела над ним, и он рано осознал жестокую необходимость отгородиться от внешнего мира защитным коконом одиночества.

О годах детства Кафки известно немногое. Сам он вспоминал о них скупо и без особой теплоты. Говорил, что мать частенько оставляла его и девочек на попечении сварливой няньки и кухарки. Прислугу он побаивался, к сестрам особой привязанности не испытывал, и только к младшей – Оттле – со временем стал проявлять некоторую нежность.

Учился он в Старгородской немецкой школе, а затем – в немецкой государственной классической гимназии, где упор делался на изучение древних и живых языков. Франц панически боялся переходных экзаменов, и этот ужас провала преследовал его постоянно. Впрочем, абсолютно напрасно, потому что все предметы (кроме математики) давались ему легко.

Он много читал и, видимо, поначалу именно чтение, а не писательство позволяло ему прятаться от действительности. Первые же его литературные пробы посвящались родителям: к их дням рожденья он сочинял шуточные пьески.

В отрочестве Франц вытянулся до 182 сантиметров, но роста своего, как и худобы, стеснялся. Ходил сгорбившись, с перекошенными плечами и боялся увидеть себя в зеркалах. В последние лицейские годы он начал писать уже постоянно. Но эти опыты остались неизвестны читателю: по-видимому, Кафка их сжег.

В 1901 году Франц поступил в Пражский университет. Две недели изучал в нем химию, полгода отдал германистике, но вскоре оставил и ее и обратился к юриспруденции. Наука эта была безразлична ему, впрочем, как и другие, и была выбрана, скорее всего, в угоду отцу.

В университете, по его словам, приходилось «питаться древесной мукой, к тому же пережеванной уже тысячами ртов». Но это не вызывало у него особого протеста, и к 1906 году Франц добрался до экзамена на докторский чин. Все так же покорно, увлекаемый скорее течением среды, чем своим предпочтением, он примкнул к кружку либеральной еврейской молодежи. На одном из заседаний Франц встретил человека, которому суждено было сыграть самую важную, поистине судьбоносную роль в его жизни…

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 76/2014
№ 75/2014
№ 74/2014
№ 73/2014
№ 71/2014