Личности 73/2014

Дмитрий Резанов

НОВАЛИС: ДИТЯ-КРЕСТОНОСЕЦ

                                                                           Он не был императором, но он мог бы быть им.

                                                                                                                                  И.В. Гете

                                                                                                          Царство старых устарело.

                                                                                                                                    Новалис

Трудно найти слово более стертое, расшатанное в своем значении, потерявшее связь со своими историческими истоками, чем «романтизм»! Что только сегодня под ним не скрывается: пустая возвышенность, отрешенность от повседневной действительности, красивая мечта о невозможном или, напротив, вполне доступная по сходной цене (особенно в день св. Валентина) атрибутика в виде открыток, свечей и сердечек. Выражения вроде «романтическая прогулка», «романтический ужин», «романтический уик-энд» и тому подобные стали настолько привычными, что никто даже не чувствует в них безысходного противоречия. Образованные люди при упоминании романтизма вспоминают, в зависимости от личных пристрастий в искусстве и литературе, Байрона, Гюго, Делакруа или Каспара Давида Фридриха, реже – Гофмана или Шелли, совсем редко – Вагнера. Кто-то укажет Лермонтова. Имена Леопарди, Кольриджа, Китса или Гельдерлина – уже признак весьма сведущего собеседника. А если назовут Тика или братьев Шлегелей, то перед вами, скорее всего, литературовед или филолог. Но даже он вряд ли сходу даст определение романтизма. Сам Фридрих Шлегель однажды решил волевым усилием посвятить несколько дней только определению романтизма, исписал сотни листов, но так и не приблизился к сути.

Сегодня слово «романтический» перестало ассоциироваться с гибелью, с опасностью. Сами романтики не узнали бы свой романтизм. Они не искали красоты как таковой, они не искали счастья, они не искали гармонии даже. То, что они искали, была бесконечность. Самое краткое определение романтизма, которое было дано самими романтиками, – чувство тоски по бесконечности. Эта бесконечность могла быть история, природа, Бог. Но бесконечность никогда не дана, никогда не находится у нас в руках, и Просвещение ошибалось главным образом потому, что считало: стоит человечеству узнать еще немного, создать еще несколько научных теорий, чтобы явилась власть над бесконечностью, то есть над Природой. Когда этого не произошло, назрела необходимость иного отношения к миру, иного мировоззрения, и этим новым мировоззрением как раз и стал романтизм.

Не следует забывать, что речь ведь идет всего об одном-двух годах начала XIX века. 1800 год – точка Zero. Романтизм родился как извержение вулкана, когда буквально за несколько месяцев было сделано все, что десятилетиями, а затем и столетиями Европа переваривала, пережевывала, разрабатывала. Золото, добытое в самом начале XIX века, не потускнело до сих пор. Все, кого мы знаем как английских, итальянских, французских, русских романтиков, в той или иной степени устарели, мы уже не слышим их так, как слышали их современники. И только немецкие романтики, возможно, потому что они никогда и не претендовали на особую популярность, на то, что они будут понятны и близки всем, только сейчас по-настоящему становятся нам интересны, понятны, близки.

Почему же так трудно осознать это явление?

Прежде всего, «романтизм» – лучший пример неудачного названия, не имеющего никакого отношения к сущности своего предмета. Романтизм должен был называться «готизм». Между безумными порывами и черными безднами «романтических» писателей\художников\музыкантов и строгой, даже скупой романской архитектурой, римской историей, итальянской живописью, католической церковью, латинской литературой нет ничего общего. Или почти ничего (о католическом следе у романтиков кое-что можно сказать, хотя и очень немногое). Романтизм расцветал только под северными небесами, «юг» в принципе не может быть романтическим местом. И даже в популярном сознании символом романтического здания наверняка окажется готический храм, а не Колизей или Собор св. Павла. Возможна римская, но не романтическая цивилизация.

Здесь впервые вмешивается историческая, даже туристическая случайность. Прилагательное «романтический» появилось в середине XVIII века для обозначения особого настроения – ностальгии в развалинах. Речь шла о чувствах путешественника, попавшего в Рим и созерцающего былое величие империи. Заброшенные, заросшие мхом и плющом античные здания, латинские надписи и граффити, поблекшее золото росписей, потемневший мрамор статуй – все это создавало неповторимую грусть и чувство неясной утраты. Затем романтическим стали называть всякую чрезмерную чувствительность, излишнюю бурность в выражении себя. А еще затем…

2 мая 1772 года в замке Обервидерштедт в семье барона Генриха фон Гарденберга и Аугусты фон Больциг родился мальчик, получивший имена Георг Фридрих Филипп. Затем в семье появилось еще одиннадцать детей, но лишь двое из них пережили свою мать. Родители Фридриха не могли пожаловаться на происхождение: с обеих сторон родословные уходили в XII столетие. Но на дворе был век восемнадцатый, и благородное происхождение само по себе уже значило немного, а семейство Гарденбергов было небогатым. Впрочем, богатство не слишком и привлекало исключительно религиозного отца, члена братства гернгутеров – распространенного в мелких немецких государствах христианского союза, своего рода неформальной церкви. Влияние аскетического протестантизма на воспитание детей было весьма серьезным… 

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 76/2014
№ 75/2014
№ 74/2014
№ 72/2014
№ 71/2014