Личности 95/2016

Яна Дубинянская

ЕЛЕНА ВЕНТЦЕЛЬ: ДВЕ ЖЕНЩИНЫ

Она терпеть не могла, когда коллеги-литераторы вставляли в художественные тексты наукообразную терминологию вроде «кибернетики» или «сопромата» (да что там – даже слово «робот» царапало ей внутренний слух), а литературоведы иллюстрировали свои выкладки графиками сомнительной точности. Впрочем, Елена Сергеевна Вентцель, она же И. Грекова, была готова великодушно понять и простить писателей-гуманитариев, «часто испытывающих при виде формул и графиков какое-то чувство сладострастия».

«У меня, математика-профессионала, от таких вещей делается неладно внутри»

Девочка любила стрелять. «Прицелиться, нажать и попасть! – вот что было моим идеалом». И все детство отчаянно жалела, что не родилась мальчиком.

Она появилась на свет вскоре после первой русской революции, 8 (21) марта 1907 года, в городе, который в Российской империи назывался Ревель, а в Эстонии – Таллинн. Ее отец, Сергей Долгинцев, был сыном купца первой гильдии, лишенным материальной поддержки семьи (он самовольно перешел с медицинского факультета, куда устроил его отец, на физико-математический). Сделать научную карьеру из-за денежных затруднений и ранней женитьбы ему не удалось, и Сергей Федорович стал школьным учителем математики. Его жена Ольга Дмитриевна до свадьбы преподавала в младших классах, а позже посвятила себя детям. Их было трое: сыновья Илья и Николка и дочь Елена.

В последнем спокойном в жизни страны 1913 году семья переехала в столицу, где Сергей Федорович получил должность инспектора Первой петербургской гимназии. Долгинцевым дали казенную квартиру при гимназии. В столице Лена пошла в школу и после революции оказалась в одном классе с Дмитрием Шостаковичем.

Со всеми своими детьми Сергей Федорович Долгинцев с раннего возраста занимался математикой, причем сразу высшей, считая ее легче элементарной. Однако братья быстро сошли с дистанции – высшую математику схватывала на лету только Елена. Сама она в зрелом возрасте относила это не на счет своих способностей, называя их умеренными, а ставила в заслугу уникальному педагогическому таланту отца, которого очень любила.

Вскоре началась война, Петербург стал Петроградом, произошла революция, достаток семьи Долгинцевых рухнул вместе с экономикой страны. Елена вспоминала семейный обед времен «военного коммунизма»: «кусочки жмыха, кожица от кем-то съеденной рыбы, кусочки чего-то несъедобного, пахнущего мускусом (…) После еды мама аккуратно “убирала со стола”, складывая [бумажные] “тарелки” в “запасный ящик” – сборище того, чем надо было топить буржуйку». И непобедимый юмор, с которым встречал катастрофические перемены в жизни страны ее отец: «Иду по улице. Вижу надпись “Не скопляться!” Шел и все время скоплялся. И никто этого не заметил. Не арестовали…»

Елена Сергеевна всегда подчеркивала, что именно из любви к отцу сделала своей профессией математику, а не литературу – несмотря на то, что писала тоже с детских лет. «Внешне я была прирожденным математиком. А внутренне я больше тянулась к литературе. Так и сложилась моя дальнейшая жизнь – между математикой и литературой».

В 1923 году, окончив школу, Елена Долгинцева поступила на физико-математический факультет Петроградского государственного университета. По тем временам это был крайне экстравагантный выбор для девушки: из 280 студентов факультета к прекрасному полу принадлежали только пятеро. «Естественно, вниманием мы пользовались необычайным. Группа мужчин и одна девушка. “Собачья свадьба”, – бурчал недовольно старик-сторож у парадного входа».

Петроградский, а вскоре Ленинградский университет переживал послереволюционные пертурбации и борьбу между «белогвардейской» и «красной» профессурой. Едко высмеивая преподававшего на факультете безграмотного «красного профессора», Елена Сергеевна писала, что полулегальная кличка «белогвардейская профессура» воспринималась тогда с юмором, как и вся окружающая действительность – о терроре двадцатых молодежь ее поколения узнала гораздо позже.

В своих воспоминаниях она очень подробно и живо, с большой любовью описывала своих университетских преподавателей. Среди тех, кто сформировал Елену Вентцель как ученого, были математики Григорий Фихтенгольц, Надежда Гернет, Гурий Колосов, Борис Делоне, Иван Иванов, Иван Виноградов, Андрей Журавский; а также физик Орест Хвольсон, историк Евгений Тарле, чьи спецкурсы на других факультетах студентка Долгинцева посещала по собственному желанию. Кроме того, она ходила на собрания «Вольфилы» – Вольной философской ассоциации во главе с Андреем Белым, где собирались молодые поэты.

Поскольку переводов специальной литературы было крайне мало, для подготовки к экзаменам, вспоминала Елена Сергеевна, студенты использовали книги на разных языках: «Не знаешь языка? Так выучи! Усваивая математику, мы попутно изучали еще и языки. Французский, немецкий, иногда английский, реже – итальянский». Стипендии в университете платили только немногочисленным студентам из комсомольской номенклатуры, остальные зарабатывали на жизнь сами. Юноши – разгрузкой вагонов и барж на Неве, а Елена брала учеников, занимаясь с ними математикой.

Дипломную работу она писала под руководством профессора Виноградова, но вспоминала, что он отнесся к своему кураторству формально и ее работу перед защитой так и не просмотрел – ошибку в ней она отыскала сама год спустя.

Университетские годы Елена Сергеевна запомнила как время свободное, счастливое и начисто лишенное страха. «Главным ощущением, которое я вспоминала, думая о тех временах, была гордость. Гордость за то, что у нас – все по-новому. (…) Не стесненные никакими правилами, мы жили сами для себя, никому ни в чем не отдавая отчета»...

Полную версию материала читайте в журнале Личности №95/2016

Другие номера издания «Личности»

№ 45/2012
№ 100/2016
№ 99/2016
№ 98/2016
№ 97/2016
№ 96/2016