Личности 112/2017

Ольга Петухова

ПЕТР ЧААДАЕВ: ЦАРСКИЙ СУМАСШЕДШИЙ

В 1820 году 26-летний адъютант командира гвардейского корпуса князь Петр Чаадаев готовился к небывалому для его лет взлету карьеры: его прочили во флигель-адъютанты Александра I. Но в ноябре того же года Чаадаев неожиданно для всех подал в отставку и пропал из светских гостиных. В высшем свете обменивались сплетнями и желали знать тайну столь странного отшельничества красавца и самого элегантного денди Москвы, но открытие тайны обернулось скандалом: в своем добровольном изгнании философствующий князь обнародовал крамольную истину о России. Она шокировала мыслящую элиту: Александр Герцен назвал Чаадаева гением, Осип Мандельштам сто лет спустя – единственным свободным человеком.

А император Николай I – просто сумасшедшим

В роду Чаадаевых безумцы действительно были: его дед, Петр Васильевич Чаадаев, майор Семеновского полка, якобы лишился рассудка, и по личному указу императрицы Екатерины Второй был подвергнут обряду изгнания бесов, но тщетно, а после помещен в лечебницу для душевнобольных. Петр Васильевич имел странную фантазию, что он – узурпатор Персии, шах Надир. Обо всем прочем он судил здраво, и сведущие люди подозревали, что Петр Васильевич, проводя по указанию императрицы инспекцию в Архангельском крае, брал взятки и придумал себе эту манию, чтобы не пойти под суд за стяжательство. Однако – мнимое или явное – сумасшествие деда создало прецедент, и сам Петр Яковлевич Чаадаев всю жизнь боялся сойти с ума, страдал обостренной мнительностью и без конца стремился поправить свое здоровье – и душевное в том числе.

Другой дед Чаадаева (по материнской линии), князь М.М. Щербатов, отличался завидным здравомыслием. Он был знатным вельможей екатерининского двора, талантливым историком и публицистом, обладал несомненным даром слова и крайне критично смотрел на свою эпоху и ее порядки. Михаил Щербатов прославился двумя большими трудами: «Историей Российской от древнейших времен», позже взятой за основу Карамзиным для своей «Истории государства Российского». А также сочинением «О повреждении нравов в России», трудом столь крамольным, что при жизни автора не нашлось смельчака, отважившегося напечатать его. Уже при жизни Петра Чаадаева его друг Александр Герцен издал сей труд, но не в России, а в своей вольной лондонской типографии.

Вероятно, Петр Чаадаев многое унаследовал от князя Щербатова, но о личности деда он мог судить, увы, только со слов родных, как и о своей матери Наталье Щербатовой и об отце Якове Чаадаеве – оба умерли, когда Петру не исполнилось и трех лет. Осиротевших мальчиков – Михаила и младшего, Петра, родившегося 27 мая 1794 года, взяли на воспитание родственники. Петр рос крайне своевольным и балованным ребенком, с малолетства привыкшим, что взрослые принимают его как «маленькое чудо» (он и впрямь отличался острым умом, миловидностью и был изрядно начитан). Тон похвалам задавала тетка Петра – старая дева Анна Михайловна Щербатова, заменившая мальчикам мать, женщина «разума чрезвычайно простого и довольно смешная». Когда же братья подросли, в их судьбе принял участие другой опекун – дядя князь Дмитрий Щербатов. Сироты получили огромный родительский капитал – около миллиона рублей ассигнациями и 2700 крепостных душ – и могли рассчитывать на лучших учителей. На смену невежественным французским и английским гувернерам, нанятым наивной теткой, пришли профессора Московского университета, обучавшие дворянских недорослей на дому. Петр, заместивший фигурой дяди образ отца, подпал под его влияние – дядя был «честолюбив, своенравен, чрезвычайно капризен, барски великолепен в замашках и приемах». Подрастающий Петр как две капли воды походил на него.

В 1808 году Петр и Михаил Чаадаевы поступили в Московский университет, в ту пору вполне прозападный: преподавателей звали из-за границы и они читали лекции на французском, английском и латыни. Петр Чаадаев, как и его собратья-студенты (в их числе и Александр Грибоедов) не изучали русского языка. В университете за Чаадаевым тоже закрепилась репутация «интеллектуального чуда», человека, «что-нибудь особенное обещающего». Тому способствовали не только блестящий ум, но и особая, исполненная достоинства и даже надменности манера поведения. Так, к примеру, Чаадаев не заговаривал первым с посторонними, а имел обыкновение ждать, когда к нему обратятся с вопросом или речью, и лишь тогда снисходил до беседы. Мемуарист aВигель писал, что нарциссизм молодого человека был столь велик, что «в наемной квартире своей принимал он посетителей, сидя на возвышенном месте, под двумя лавровыми деревьями в кадках; справа находился портрет Наполеона, с левой Байрона, а напротив его собственный, в виде скованного гения…»

Было и еще нечто, выделявшее князя: он был денди до кончиков пальцев. В начале девятнадцатого века российские аристократы всецело отдались новой европейской страсти – дендизму, британскому мужскому кокетству напоказ, поэтично оправданному Пушкиным в «Евгении Онегине»: «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Чаадаев, который «возвел искусство одеваться почти на степень исторического значения», несомненно, служил одним из прототипов главного героя. Его безукоризненный лоск был тем более впечатляющ, что по странной причуде князь едва ли не более щегольски одевал своего камердинера Ивана Яковлевича. Не раз, подзывая того к толпе гостей, он демонстрировал его фрак или часы, которые были лучше, чем у хозяина. Впрочем, иных барских привилегий камердинер не имел. Зато его усилиями был создан неподражаемый идеал: вся Москва знала, что нет в столице человека, который бы танцевал лучше Чаадаева, рассуждал умнее Чаадаева и был стройнее, румянее и кудрявее его. Самолюбивый, тщеславный красавец приобрел репутацию самого видного юноши светской Москвы и полагал, что вправе презирать тех, кто не обладал столь же впечатляющим набором достоинств…

Полную версию материала читайте в журнале Личности №112/2017

Другие номера издания «Личности»

№ 111/2017
№ 110/2017
№ 109/2017
№ 45/2012
№ 108/2017
№ 107/2017