Личности 117/2018

Яна Дубинянская

ДМИТРИЙ ХВОРОСТОВСКИЙ: ПРАВО ГОЛОСА

Его называли чудом, волшебником, завораживающим публику. Но место в истории оперного искусства останется за Хворостовским не только благодаря его уникальному баритону, но и многолетнему ежедневному самоотверженному труду. «По сути, большой и красивый голос, – говорил певец в одном из интервью, – это только аванс, который обязывает тебя работать, не покладая рук, и посвятить всего себя, всю свою жизнь, все свое время музыке».

Этот аванс он отрабатывал до последних дней. 

Несмотря ни на что…

На концертах в Казани Хворостовский говорил о деде с материнской стороны, акцентируя свои татарские корни; рассказывал он журналистам и о бабушке-беларуске родом из Гомеля. А будучи на гастролях в Украине, непременно вспоминал, что у него есть и украинские предки: дед по отцу был уроженцем Хмельницкой области. После войны он попал в качестве заместителя начальника Восточно-Сибирской железной дороги в Пермь, где и родился его сын; для обоих, и деда, и отца, как утверждал Дмитрий в Киеве, родным языком был украинский.

Но для западной публики крутая смесь корней, кровей и национальностей типичного советского человека была слишком сложной темой – за границей певец без изысков называл себя русским, коренным сибиряком.

Родился Дмитрий Хворостовский в Красноярске 16 октября 1962 года в семье советских интеллигентов: отец, Александр Степанович, – инженер-химик, мать, Людмила Петровна, – врач-гинеколог. Кроме уважаемых, но «скучноватых» профессий у обоих было хобби – музыка. Александр Хворостовский не только играл на рояле и коллекционировал пластинки с записями оперных певцов, но и сам почти профессионально пел в художественной самодеятельности баритоном, занимался с педагогами вокалом, выступал в городе, ездил с концертами по краю. На домашних музыкальных вечерах пела романсы и мать. А Дима, согласно семейной легенде, впервые попробовал подпевать родителям в три (или в четыре) года – и сразу стало понятно, что такой голос и абсолютный слух нельзя оставить без внимания.

В музыкальную школу по классу фортепиано и сольфеджио мальчика отдали одновременно с общеобразовательной – в семь лет. И если во второй Дима ничем не блистал, то музыкальное дарование было очевидно: мальчик неплохо играл на пианино и прекрасно пел в хоре. Отец следил за вокальными успехами сына со знанием дела, и когда у Димы очень рано, в одиннадцать лет, началась мутация голоса, категорически запретил ему петь. Сын не особенно расстроился: он как раз увлекся дворовым футболом. Как любой нормальный советский мальчишка, он мечтал стать футболистом, хоккеистом или космонавтом.

Когда мутация завершилась, у парня прорезался баритон, очень похожий на отцовский – их постоянно путали по телефону. А от мамы Дима унаследовал другую особенность: совсем юным, лет в семнадцать, он начал седеть – впоследствии это стало «фишкой» его сценического имиджа.

В старших классах Дима вернулся к пению – но пел совсем не то, что нравилось его родителям-меломанам. Школьный вокально-инструментальный ансамбль, где старшеклассник Хворостовский был клавишником и солистом, невинно назывался «Радуга», но исполнял песни, которые в стенах советской школы конца семидесятых не слишком приветствовались: рок, техно, джаз, репертуар «Битлз», которых подростки ночами записывали на магнитофон со «вражеских» радиостанций. «Отец терпеть не мог популярную и рок-музыку, – вспоминал Дмитрий. – А меня прельщало все, что находилось под запретом, знаете, я был такой мальчик-наоборот».

Однако по окончании школы особенно бунтовать Дмитрий не стал и поступил туда, куда волевым решением направили родители – на музыкальное отделение Красноярского педагогического училища им. А.М. Горького, где готовили учителей музыки и музработников для детсадов. Хотя для парня с красивым голосом были варианты и привлекательнее: от Красноярского училища искусств до покорения Москвы, – но отпустить сына в столицу мать с отцом не рискнули. Впрочем, приключения на свою голову он находил и в родном городе: в драках юному Хворостовскому неоднократно разбивали нос, что добавило брутальности его внешности (но петь, как он признавался в дальнейшем, это все-таки мешало).

В педагогическом училище с Дмитрием начали заниматься вокалом, причем классическим, что поначалу было малоинтересно для подростка. Отец «за ручку» отвел сына к Борису Ефимовичу Шиндареву, умевшему ставить певцам верхние регистры. К шестнадцати-семнадцати годам юный баритон Хворостовский уже брал ноты диапазона тенора, мог исполнять множество оперных фрагментов, а главное – начал понимать такую музыку.

По окончании училища Дмитрий пошел работать в детский садик, где три раза в неделю играл марши для утренней зарядки малышей. Поработал и в школе, где вел занятия хора, но недолго; вскоре он снова пошел учиться, и уже серьезно.

В 1982 году Дмитрий поступил в недавно открывшийся Красноярский государственный институт искусств. Здесь его педагогом по вокалу стала профессор Екатерина Константиновна Иофель, в прошлом певица меццо-сопрано. Наполовину немка по происхождению, она хорошо знала немецкий и вообще настаивала на исполнении оперных арий в оригинале, а не в переводах, как это было принято в советской опере, – позже это пригодилось Дмитрию на мировых сценах. И в прочих аспектах тоже была педагогом очень требовательным и строгим...

Полную версию материала читайте в журнале Личности №117/2018

Другие номера издания «Личности»

№ 118/2018
№ 116/2018
№ 115/2018
№ 114/2018
№ 113/2018
№ 112/2017