Личности 117/2018

Марина Ливанова

РУДОЛЬФ НУРЕЕВ: ПРЫЖОК

«Иногда в жизни приходится принимать решения, подобные молнии, гораздо быстрее, чем можно подумать. Я понимал это, еще танцуя, когда что-нибудь на сцене шло не так. Это же я почувствовал, когда стоял на аэродроме Бурже в тени огромного самолета ТУ, который должен был вернуть меня в Москву. Его большие крылья нависали надо мной, как руки злого волшебника из «Лебединого озера». Должен ли я подчиниться и максимально извлечь выгоды из этого? Или подобно героине балета я должен был воспротивиться приказу и сделать опасную, возможно, роковую попытку к свободе?»

«Автобиографию» Рудольф Нуреев, конечно, сам не писал – только общался с интервьюерами от издательства, а потом, читая написанное, возмущался слащаво-приподнятым стилем. Но ему были нужны деньги. Он остался один в чужой стране, он сжег за собой все мосты.

Ему было двадцать три года.

«Я действительно родился в поезде 17 марта 1938 г. И хотя в первые годы я еще не осознавал себя, мне приятно думать о моем рождении. (…) В тот момент, когда я родился, поезд стремительно мчался вдоль берегов Байкала, недалеко от Иркутска…»

Биографы давно поймали Рудольфа Нуреева на мифотворчестве. Поезд, в котором его беременная мать Фарида ехала с тремя девочками, Розой, Розидой и Лилей, к мужу из Казани во Владивосток, в момент его рождения мчаться вдоль берегов Байкала не мог: из Иркутска, который расположен по маршруту Транссибирской магистрали раньше Байкала, отцу уже отправили телеграмму о рождении сына. А зарегистрировали ребенка через две недели после приезда, на станции Раздольное, в ста километрах от Владивостока: там был расквартирован легко-артиллерийский полк, в котором служил Хамет Нуреев. В советском же паспорте Рудольфа Нуреева местом его рождения и вовсе значилась Луганская область.

Свое «западное» имя Рудольф пояснял страстью родителей к экзотике, ссылаясь на имена сестер. А европейская транскрипция фамилии «Нуриев» раздражала его всю жизнь.

Радостное известие отец, скорее всего, воспринял недоверчиво: жена, зная, как важно для мусульманского мужчины рождение именно мальчика, уже раз обманула его, когда родилась третья дочь. Рудольф, единственный сын, с детства был в семье на привилегированном положении: считалось вполне естественным, что сестры прислуживают ему за столом, никакой домашней работы он никогда не выполнял. Говорили в семье по-татарски (в роду были татары и башкиры), и на Западе, где его считали русским, свое этническое происхождение Нуреев неизменно подчеркивал.

Впрочем, родители, оба получившие мусульманское воспитание, были в первую очередь советскими людьми. Хамет Нуреев (по отцу Фазлиев), сделал военную карьеру в двадцатые, вступил в партию и служил на Дальнем Востоке политруком. Вскоре после рождения сына он подал прошение о переводе в Москву для лечения младшей дочери, оглохшей после менингита. В 1939 году семья Нуреевых оказалась в столице, но ненадолго – началась война. Отец ушел на фронт, а мать после того, как в их московский дом попала бомба, с четырьмя детьми отправилась через всю страну по Транссибирской магистрали в эвакуацию – на этот раз на родину отца, в Башкирию.

Детство в эвакуации описано в автобиографии Нуреева как беспросветное, голодное, полное лишений. Они жили сначала в деревне, затем переселились в Уфу, где ютились в одной комнате с двумя семьями родственников. Маленький Рудик донашивал одежду сестер, что его очень угнетало, и падал в голодные обмороки. Питались практически одной картошкой, и однажды Фарида Нуреева, отправившись в далекое село за продуктами, едва не стала жертвой стаи волков.

В начальной школе Нуреев учился блестяще – у него была отличная память, но когда в его жизни появились танцы, учебу он забросил. В школьный ансамбль, исполнявший главным образом башкирские народные пляски, его взяли семилетним. Ансамбль выступал перед ранеными по госпиталям, и Рудик танцевал самозабвенно, а мать тогда же впервые в жизни сводила его с сестрами на балет.

Но отец, вернувшийся с фронта, занятия сына воспринял в штыки. Сестра Нуреева вспоминала, что младший брат уходил из дому якобы за хлебом, а возвращался поздно вечером – втайне от отца бегал на занятия хореографического кружка во Дворце пионеров. «Поскольку дома мне запретили танцевать – а бросить танец я, естественно, не мог, – я был вынужден начать жизнь, полную лжи», – признавался позднее Рудольф Нуреев.

В десять лет на танцевальном конкурсе мальчика заметила Анна Удальцова, бывшая балерина дягилевской труппы, оказавшаяся в Уфе вместе со ссыльным мужем. Она преподавала Нурееву основы классического балета и, по его воспоминаниям, внушила ему мысль ориентироваться на Кировский театр, который называла, как во времена ее молодости, Мариинским. Как раз тогда по всей Башкирии собирали одаренных детей для отправки на учебу в Ленинград, но отец тянул время, и Рудик опоздал поехать со всеми; как он потом догадался, у отца просто не было денег.

Мечта о Ленинграде осталась мечтой, но юный Нуреев исколесил с танцевальным ансамблем весь ставший родным край. И не смутился, даже когда во время выступления на сцене Дома культуры железнодорожников с него дважды слетали большие, не по размеру, подколотые булавками штаны.

В пятнадцать лет Рудольф Нуреев был официально зачислен на курс подготовки артистов балета при уфимской опере, и вскоре его приняли в состав труппы с окладом в десять рублей за вечер. Чтобы зарабатывать не меньше отца, юноша нашел себе подработку – уроки народных танцев для рабочих. Когда в 1955 году в Москве проходила декада башкирского искусства, Рудольфу удалось попасть в состав делегации, заменив заболевшего солиста – он знал наизусть все партии репертуара театра…

Другие номера издания «Личности»

№ 118/2018
№ 116/2018
№ 115/2018
№ 114/2018
№ 113/2018
№ 112/2017