Личности 120/2019

Ольга Петухова

АНАТОЛЬ ФРАНС: ДИНАМИТОМ СЛОВА

За язвительную меткость языка Анатоля Франса часто сравнивают с Вольтером, но тот резок, а подчас и груб, Франс же пишет утонченно, с поистине «национальной» иронией, убийственной по сути. Блестящий критик, истинный классик французской прозы, историк и философ-скептик на страницах своих книг, друзьям и близким он казался наивным мечтателем – верил в любовь, социализм и человеческий гуманизм

«Если богатство и цивилизация несут с собою столько же поводов к войнам, как бедность и варварство, если безумие и злоба человеческие неизлечимы, то остается сделать только одно доброе дело. Мудрец должен запастись динамитом, чтобы взорвать эту планету. Когда она разлетится на куски в пространстве, мир неприметно улучшится и удовлетворена будет мировая совесть, каковая, впрочем, не существует»

Анатоль Франс. «Остров пингвинов»

Во второй половине ХІХ века в Париже на набережной Малакэ размещалась небольшая книжная лавка, на вывеске которой значилось: «Книги, газеты, карикатуры и автографы времен Революции». Ее хозяин, продавец и книгоиздатель Франсуа Ноэль Тибо приходился нашему герою отцом. Именно здесь, в тесной квартирке за лавкой, 16 апреля 1844 года и появился на свет единственный наследник Антуанетты и Ноэля Тибо – будущий литературный критик и самый французский из рассказчиков – Анатоль Франс.

«Еще совсем ребенком, – впоследствии говорил Франс от лица одного из своих героев, – я прислушивался к тому, как они (книги) молчали, оглушая меня жужжанием славы». И это было правдой: библиотека Ноэля Франса (а именно так именовали отца писателя близкие и друзья) состояла из лучших образчиков исторической, философской и поэтической литературы. И Франсу-сыну не терпелось разделить эту книжную славу – он стал писать с восьми лет. Когда Анатолю было пятнадцать, его первый удачный литературный опыт – сочинение «Легенда о святой Радегонде, королеве французской» – дядя каллиграфически переписал от руки, а отец отпечатал литографии рукописи в своем издательстве: все, что было достойно стать книгой, вызывало у Франсов трепет восхищения.

Сам Ноэль любил говорить витиевато и напыщенно, и никто бы не заподозрил, что этот утонченный книгочей до двадцати трех лет вообще не знал грамоты. Он родился в многодетной семье анжуйского сапожника и сызмальства батрачил на ферме. Затем завербовался в королевскую гвардию, где его патрон полковник граф де ла Бедуайер, оценив его ум, помог выучиться грамоте. Франс уже вышел в унтер-офицеры, когда грянула июльская революция 1830 года. В ходе дворцового переворота на смену Карлу Х, королю из старшей ветви Бурбонов, пришел отпрыск младшей ветви – герцог Орлеанский. Легитимисту Ноэлю Франсу была невыносима сама мысль присягнуть новой короне, и в первый же день революции он вышел в отставку. Его бывший покровитель и тут похлопотал о нем, устроив приказчиком в парижскую книжную лавку. Спустя несколько лет предприимчивый Ноэль стал ее полновластным хозяином и издателем политических книг. На удивление, он так и не проникся либеральным духом и, торгуя книгами о революции, до конца своих дней оставался ярым сторонником Бурбонов.

Книги он любил ради самих книг, преклонялся перед историей и искусством и боготворил пишущих людей. В своей скромной лавке Ноэль Франс сумел создать некое подобие интеллектуального клуба, который полюбился парижскому культурному бомонду. Здесь бывали известные литературные критики Поль де Сен-Виктор и Жюль Жанен, братья-писатели Гонкуры. Последние 1 января 1867 года оставили в своем «Дневнике» такую запись: «Франс был последним книгопродавцем со стульями, его лавка была последней, где между делом можно было приятно провести время. Теперь книги покупаются стоя. Спрашиваешь книгу, тебе говорят цену, – и все. Вот до чего эта всепожирающая активность современной торговли довела продажу книги, прежде связанную с фланированием, ротозейством, бесконечным перелистыванием и дружеской беседой».

До девяти лет Анатоль рос в тепличной интеллектуальной среде, пока мать и отец, истовые католики, не отдали его в школу св. Марии, а затем в иезуитский коллеж св. Станислава, где мальчик, наконец, столкнулся с иным, подчас болезненным, житейским опытом. В кругу его сверстников мерилом престижа был капитал их семей. Бедный Анатоль терпел унижения от богатых однокашников и презирал место, в котором его не принимали как равного. «Ленивый, небрежный и легкомысленный», – охаратеризовали его учителя.

Уже тогда в нем зрел еще один – поистине сущностный – конфликт. Юноша читал Вергилия, Гомера, Ренана и Дарвина, и их язычество и научный атеизм казались ему ближе католицизма. Как росток отрицает зерно, так и сам Франс отрицал ту почву, из которой вырос. В одном из автобиографических романов он писал: «Мой ум сформировался по образцу ума моего отца, подобно той чаше, которую скульптор изваял по форме груди своей возлюбленной: самые пленительные ее округлости воспроизводились углублениями... Он был оптимистом, но меланхоликом. Взяв его за образец, я стал пессимистом, но жизнерадостным». Скептик, язычник и либерал, молодой Франс бунтовал против будущего в обывательском понимании: с треском провалил выпускные экзамены в коллеже (пересдал их в Сорбонне двумя годами позже) и отказался наследовать отцовскую лавку. «Взгляните-ка на этого парня, – писал Франс в романе «Преступление Сильвестра Боннара», – он прислонился к решетке, увитой виноградом, глядит на звезды и ест мороженое. Он не нагнулся бы поднять ту старую рукопись, которую я ищу с такими трудностями. Воистину, человек скорее создан, чтобы есть мороженое, нежели копаться в древних текстах».

Нечто подобное он и сам чувствовал в 20 лет…

Другие номера издания «Личности»

№ 121/2019
№ 119/2018
№ 118/2018
№ 117/2018
№ 116/2018
№ 115/2018