Личности 128/2019

Юлия Шекет

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР: ДОЛГОВЕЧНЫЕ НАХОДКИ ОДИНОЧКИ

Августовский номер «Нового мира», где в 1966-м вышло «Созвездие козлотура». Три номера того же журнала 1973-го с урезанной версией «Сандро из Чегема». Девятый номер «Юности» 1987-го с «Кроликами и удавами». Все эти богатства бережно копировали, подшивали, хранили. Смелые и смешные цитаты из Искандера расходились широкими кругами и звучали яркой нотой в кухонном вольнодумном репертуаре. Они не оглушали и даже не слишком язвили, но своей спокойной ироничностью давали поддержку и надежду: «Если не в силах распилить свои оковы, плюй на них – может, проржавеют»…

«Я был почти неуязвим, потому что часть моей жизни, мое начало шумело и жило в горах…» Детство писателя, как быт эпохи по народному эпосу, живо восстанавливается по «Детству Чика», «Школьному вальсу» и массе разбросанных по всей прозе глав, деталей, воспоминаний. Да, они не документальны, но детальны и атмосферны. Как говорил сам писатель: «Я из мухи делаю слона, но муха обязательно должна быть живой».

Мальчишеские радости (жвачка-мастика из смолы!) и горести (взрослые скрывают, что отец соседской девочки репрессирован). Смешение языков и культур (персидская, абхазская, грузинская, русская, армянская речь вокруг сливаются «в единую не просто звуковую, но и смысловую симфонию»). Сочетание советского патриотизма с дворовой моралью. Ощущение общности (бесчисленные тетушки, дядюшки, прочие родичи и не менее родные соседи) и одиночества (есть ли край у этого мира?).

Абдула Искандер и Лели Мишелия познакомились в деревне Ахуца, и влюбленный иранец увез свою прекрасную абхазку в Сухум, где работал на кирпичном заводе, принадлежавшем его отцу. Там родились Фиридун и Гюли, а 6 марта 1929 года – младший, Фазиль. В кавказской семье любили русскую книгу, отец с наслаждением читал детям вслух Гоголя. А в русской школе еще и с учительницей литературы повезло: ее чтение «Капитанской дочки» осталось в памяти как счастливые минуты «одного из самых очаровательных воспоминаний». Гюли, кстати, когда вырастет, тоже станет учительницей русского в абхазской школе.

И все же по паспорту Абдула Ибрагимович оставался подданным Ирана. Его выслали из страны, когда Фазилю было девять, а на исторической родине «взяли под арест – как возможного русского шпиона». О нем было известно, что «вместе с другими заключенными он жил на каком-то ужасном острове. Они заранее приготовили себе могилы, чтобы потом товарищи из последних сил их не зарывали в землю. Но тут началась война, и советские войска вошли в Персию. Всех отпустили, но домой вернуться не разрешили». Искандер рассказывал, что уже в Москве пытался хлопотать за папу. «Но не помогло. Так он в Иране и умер».

Большая часть детства Фазиля прошла в селе Чегем, где жили мамины родственники. Особенно важным это «убежище» стало, когда летом 1942 года война подступила к Абхазии, Сухум несколько раз бомбили, и над головой пролетали то «наши», то «их» самолеты. Через много лет Искандер прославит Чегем, пополнив реальную родную географию собственными Мухусом и Эндурском – как Фолкнер добавил на североамериканскую карту Йокнапатофу, а Маркес на южноамериканскую – Макондо. И если верить предисловию к «Сандро из Чегема» – уже тогда, в детстве, ему впервые захотелось «заново вылепить» прожитое там и тогда, «чтобы и этот летний день, и эта яблоня, шелестящая под ветерком, и голоса моих сестер – все, все, что вокруг, – осталось навсегда таким же».

С золотой медалью своей русской школы Фазиль отправился штурмовать столицу страны. На философском факультете МГУ, как он вспоминает в рассказе «Начало», юному провинциалу доверительно сообщили, что на его нацию есть «разнарядка» – и он поступил в Библиотечный институт. А через три года учебы «пришло в голову, что проще и выгодней самому писать книги, чем заниматься классификацией чужих книг». Студент Искандер перевелся в Литературный институт, где обучали писательскому ремеслу, и по его окончании «получил диплом инженера человеческих душ средней квалификации и стал осторожно проламываться в литературу, чтобы не обрушить на себя ее хрупкие и вместе с тем увесистые своды».

Акклиматизацию открытого горца в холодной Москве Фазиль Искандер опишет беззлобно и тепло: «Окрестности города я нашел красивыми, только полное отсутствие гор создавало порой ощущение беззащитности. От обилия плоского пространства почему-то уставала спина. Иногда хотелось прислониться к какой-нибудь горе или даже спрятаться за нее». В интервью он уже серьезнее признавал «шок южанина, попадающего в Россию: шок от почти всеобщей недоброжелательности. Жесткость, угрюмость… Заметьте, это ведь все были люди (Ильф и Петров, Аверченко, Жванецкий. – ред.) из тесных и дружественных общин: все в Полтаве и Одессе знали друг друга, не говоря про Чегем. При этом Одесса или Тбилиси – отнюдь не провинция, большие города, но отчего-то на встречного не смотрят, как на врага. И вот эти люди попадали в холодные русские столицы, и единственным способом смягчить их суровость представлялся им юмор – поначалу мягкий, как ‟Вечера на хуторе”, потом все более горький…»

И все же Москва не была совсем чужой. Дома, в горах, грел воздух воспоминаний, здесь же можно было вдыхать воздух русской культуры. Писать на языке Пушкина – не меньшее наслаждение, чем нырять в прохладное море или раскусывать сочный инжир. В рассказах или повестях его герой-абхазец заговаривает со всеми по-русски, сам писатель не напишет ни одной вещи на родном языке. Это самоощущение выльется в чеканное самоопределение: «Я – безусловно русский писатель, много воспевавший Абхазию».

Другие номера издания «Личности»

№ 130/2019
№ 129/2019
№ 127/2019
№ 126/2019
№ 125/2019
№ 124/2019