Личности 140/2021

Надежда Орлова

АННА АХМАТОВА: «ТАКОЙ НА СВЕТЕ НЕТ…»

Нелегко принять поступки любимого поэта, если они идут вразрез с нашими представлениями о нем; еще труднее – если они идут вразрез с нашими представлениями и морали и нравственности. Но Ахматова не позволяла другим навязывать ей что бы то ни было. Она прожила свою долгую жизнь так, как считала нужным, и не нуждается в посмертном макияже. Ни в чьем.

Даже – в собственном

«Бездомница и бессребница» Анна Ахматова была на самом деле на удивление разумна и прагматична. Не хотела, не любила вести свой дом – потому и жила вечно в чужих, но без прислуги или помощи тех, кто за нее выносил помои, убирал, готовил, стирал и чинил одежду, мыл ей голову, наконец, никогда или почти никогда не обходилась (сама она ни о ком заботиться не умела). Охотно раздавала подаренные ей вещи – в ее глазах они никакой ценности не представляли: как пришли – так и ушли, а стирать, гладить и чинить их было лень.

Иное дело – ее архивы. Вот только две сделки, относящиеся к 1934 году: Ахматова продает в Государственный литературный музей (ГМЛ) материалы из своего архива за 1200 рублей (полторы годовые зарплаты профессора Пунина); и альбом «с многочисленными записями и рисунками представителей литературно-художественной среды, в которой вращалась поэтесса», за 2000 рублей. Правда, в обоих случаях владелица запросила больше, но, как говорится, «уж на чем сошлись». В непредусмотрительности и непрактичности Ахматову никак не обвинишь – и собрала когда-то ценнейшие автографы, и сохранила в тяжелые времена, и цену назначила немалую, когда время подошло. Но скопидомкой она не была: деньги раздавала охотно, бездумно и щедро – когда случались. А вот сделать над собой усилие, чтобы взяться за трудоемкую работу и чуть облегчить существование свекрови и Левушки в Бежецке (а затем студента-Левушки в Ленинграде), не считала нужным.

Система, превратившая тысячи в стукачей и палачей, единицы – в героев, миллионы – в мучеников, десятки миллионов заставила затаиться в тоскливом ужасе. «До конца пятидесятых годов страх заглушал в нас все, чем обычно живут люди, и за каждую минуту просвета мы платили ночным бредом – наяву и во сне», – писала Н.Я. Мандельштам. В этой гнетущей атмосфере много лет прожила и Ахматова, хотя сама она ни в 20-е, ни в 30-е годы никаким лишениям и гонениям не подвергалась.

Ее не запрещали печатать, предлагали работу, приглашали выступать, во второй половине 20-х готовили к изданию двухтомник (в основном старых стихов, новых были единицы). Находясь фактически на иждивении государства, Ахматова вовсе не стремилась это иждивение отработать. Переводить она не любила, обязательностью не отличалась – ей случалось взять аванс, а работу не выполнить. Не преподавала, от поездок с лекциями и чтением стихов со второй половины 20-х начала отлынивать (а вдруг восторженные поклонницы попросили бы: «прочтите что-нибудь из нового»?). Иначе говоря, «общественно-полезной деятельностью» почти не занималась. Однако же путевки в санатории и дома отдыха и либо пособие, либо персональную пенсию (хотя общего для всех пенсионного возраста еще не достигла) получала постоянно. И не только.

В ноябре 1939 года вышло Постановление Президиума ССП (Союза советских писателей) СССР «О помощи Ахматовой», где говорилось о предоставлении ей отдельной квартиры, «приобретения необходимой обстановки», выплате единовременной безвозвратной ссуды в размере 3000 рублей и ежемесячной пенсии 750 рублей. Суммы по тем временам не просто «приличные» – огромные. Все эти блага сыпались на мать «врага народа».

Это никак не похоже на судьбы ее «подруг по несчастью» – матерей, жен, дочерей и сестер безвинно осужденных. Впрочем, и сама поэтесса никогда в общий ряд себя не ставила – даже в «Реквиеме», который невозможно читать без душевной боли, Ахматова, выйдя из многотысячной очереди тех, «кто там стоял со мною» (не она – с ними, тысячами, а они – с НЕЮ), возносит себя на пьедестал и размышляет, где памятник ей произведет наибольший эффект. Уже после смерти Сталина, когда Анна Андреевна отваживалась читать «Реквием» не только близким знакомым, в ответ на хвалы она с удовлетворением заметила: «Да, я и не ожидала такого успеха. Плачут бесперебойно». Люди плакали о себе и своих близких, о том, что наконец-то об их горе можно было сказать вслух! Что же касается морального уровня вышеприведенного высказывания, то хочется оставить это без комментариев.

О судьбе сына – особый разговор. Анну Андреевну часто обвиняли в том, что для его спасения она ничего не делала. Не совсем так. Кроме того, что размыто именуется «хлопотами», и уже известного письма 1935 года в защиту сына и Н.Н. Пунина, через год после второго ареста Льва Гумилева, 6 апреля 1939 года, Ахматова написала письмо Сталину, но до адресата оно не дошло, и после странствований по инстанциям было подшито в дело. Во время второго тюремного срока сына (уже после смерти Сталина) было написано еще одно письмо в его защиту.

А вот образец письма томящемуся в лагере сыну (июнь 1953 года): «Дорогой мой сынок Левушка, опять давно не писала тебе и даже не имею обычного извинения – работы. Я отдыхаю теперь после санатории, где было очень хорошо и прохладно и отдельная комната и общее доброе отношение. <...> Из Ленинграда, мой дорогой Левушка-осьминогушка, напишу тебе настоящее письмо. Я пробуду там недолго, потому что меня зовут на дачу под Коломну, где я отдыхала в прошлом году...»

Скорее всего, если бы она действительно «в ногах валялась у кровавой куклы палача», и «целовала сапоги всем начальникам», то есть стучалась снова и снова во все двери, как многие другие, это было бы бесполезно, возможно – даже самоубийственно. Но со стороны матери это было бы совершенно естественно.

Другие номера издания «Личности»

№ 139/2020
№ 138/2020
№ 137/2020
№ 136/2020
№ 135/2020
№ 134/2020